– Первое: перекись, если есть, либо соль обычная, поваренная, либо марганцовка. Второе – стрептоцид. Белый такой порошок в таблетках или в баночке.

Соколов замер, моргая.

– Стреп… что?

– Стрептоцид! – повторил я терпеливо. – Белый порошок. В аптечке должен быть. Есть здесь аптечка?

– Кажется… кажется, есть… – забормотал Соколов. – Я сейчас!

– Вот и принеси. И ещё – пинцет, чтобы пулю из раны вытащить можно было.

Соколов растерянно посмотрел на свои руки.

– Пинцет… Щипцы… Не знаю… Может, ножницы маленькие принести? Или…

– Ладно, неважно, – махнул я рукой. – Тащи всё, что есть! Разберёмся по ходу пьесы. И давай быстрее!

Соколов кивнул и вылетел из комнаты, едва не споткнувшись о порог.

Я повернулся к Веберу. Гауптманн смотрел на меня тяжёлым, оценивающим взглядом, и на этот раз в его взгляде не было прежнего скепсиса. Я поискал глазами что‑нибудь, что он мог бы закусить зубами. Нашёл на столе чистое полотенце, что притащил Соколов, и скрутил его в плотный жгут.

– Закусишь, как начнем…

Вебер взял полотенце и положил себе на колени.

– Хорошо.

Соколов вернулся минут через пять, запыхавшийся, с красными пятнами на щеках. Он принёс солонку с крупной солью, маленькую жестяную баночку с белым порошком и… маленькие узкие плоскогубцы с длинными тонкими губками.

– Стрептоцид нашёл… – пропыхтел Соколов, выставляя всё на стол. – И плоскогубцы… в ящичке с инструментами нашлись… Перекиси нет, как и марганцовки.

– Сойдёт, – кивнул я, беря плоскогубцы в руку и проверяя, как они смыкаются. Узкие губки – то, что нужно: войдут в раневой канал и ухватят скользкий свинец.

– Молодец. А теперь иди и как следует все это прокипяти. – И я всучил ему нож и плоскогубцы. И еще прокипяти полотенце!

Я взял одно из чистых полотенец, принесённых им ранее, и быстро разорвал его на несколько квадратных лоскутов. Медицинских тампонов у нас, естественно, не было, но их роль отлично выполняли куски ткани.

– Опустишь эти лоскуты в таз с крутым кипятком, – распорядился я, протягивая лоскуты предателю. – Пусть проварятся пару минут – это хоть как‑то заменит стерилизацию. – Затем достанешь, дашь ему немного остыть и тщательно выжмешь. Для впитывания крови нужна сухая… Но ждать, пока она высохнет, некогда – чуть влажная тоже пойдет. Только хорошо отожми! И руки спиртом протри!

Соколов хотел было возразить, но, встретив мой взгляд, лишь кивнул и юркнул в коридор.

Я налил в кружку спирт и протянул Веберу.

– Пейте, герр Вебер. Залпом. И не морщитесь – сейчас это лучшее обезболивающее, которое у нас есть.

Гауптманн взял кружку, понюхал – и одним движением опрокинул в рот. Сглотнул, поморщился, и по его щекам разлился болезненный румянец.

– Добавки дам перед самой операцией, – предупредил я. – Пусть эта доза немного подействует.

Он кивнул, а я снял пиджак и засучил рукава рубахи. Руки я заблаговременно помыл, а сейчас тщательно обработал спиртом.

– Придётся расширить вход, – сообщил я немцу, – иначе пулю не достанем. Но сначала подготовим всё необходимое.

Поскольку ни перекиси, ни марганцовки здесь не было, я быстро приготовил тёплый солевой раствор – насыпал в кружку с кипятком пару щедрых ложек соли, размешал до растворения и остудил до терпимой температуры. Пока я готовил раствор, Соколов прокипятил мои «хирургические инструменты» и принёс их назад, вместе с отжатыми стерилизованными лоскутами ткани.

Я налил Веберу еще спирта, дождался, когда он его осилит, и приступил к ране. Для начала я решил основательно промыть раневой канал, вымывая из него сгустки крови, остатки омертвевших тканей и мелкие инородные частицы. Вебер дёрнулся, когда я прикоснулся к ране, но сжал в зубах жгут и не издал ни звука.

Я взял в руки нож, перехватывая его поудобнее. Вебер зажмурился, а я аккуратно рассёк края раны, расширяя вход. Ткани поддавались с неприятным влажным чавканьем, попутно я осторожно старался отделить уже омертвевшие куски плоти. Кровь потекла опять – тёмная, густая, почти чёрная.

Я тут же взял прокипячённый лоскут и аккуратно прижал его к ране, промакивая выступившую кровь. Затем я обильно полил раневой канал солевым раствором, вымывая из него грязь. Вебер дёрнулся, но сжал зубы на полотенце и не издал ни звука.

Когда рана стала относительно чистой, я осторожно ввёл лезвие ножа в расширенный раневой канал. Ткани были рыхлыми, отёкшими, горячими. Глубже, под слоем отёкшей плоти, я наткнулся на что‑то твёрдое. Вот она – пуля! Я отложил нож, взял стерильные плоскогубцы и ввёл их узкие губки в рану. Нащупав пулю кончиком инструмента, я аккуратно раздвинул мышечные волокна, крепко ухватив край деформированной пули.

– Сейчас вытащу, – предупредил я. – Будет больно. Держитесь, герр Вебер.

Немец кивнул и судорожно вгрызся зубами в свёрнутое полотенце. Я потянул. Пуля не поддавалась – застряла в мышечных волокнах, зажатая поврежденной и опухшей плотью. Пришлось слегка провернуть плоскогубцы, расширяя путь, и резко потянуть на себя.

Вебер выгнулся дугой, из его горла вырвался глухой сдавленный хрип. Я вынул плоскогубцы из раны вместе с зажатой пулей. Расплющенный свинцовый «грибок», покрытый тёмной свернувшейся кровью, оказался у меня в руках. Тело барона обмякло – и я на секунду подумал, что он потерял сознание.

Но нет – Вебер открыл глаза, тяжело и хрипло дыша. Лицо – белое, как полотно, лоб покрыт крупными каплями липкого пота. Но взгляд – ясный.

– Вот, – произнёс я, показывая ему пулю. – Достал.

Гауптманн усмехнулся – криво и болезненно:

– Спасибо… Пушкарь…

Я бросил пулю на стол. Затем снова обильно промыл рану тёплым солевым раствором, вымывая остатки крови и мелкие частицы. Когда рана стала относительно чистой, я открыл жестяную баночку со стрептоцидом, густо присыпав им внутреннюю полость раны.

– Теперь главное, чтобы не началось нагноение, – произнёс я, сворачивая в плотный тампон чистый, прокипячённый лоскут. – Зашивать не будем – положим тампон для оттока, а сверху забинтуем.

Я аккуратно вложил тампон в рану, затем начал бинтовать. Вебер лежал в кресле, тяжело дыша. Глаза закрыты. Лицо – серое, землистое. Но, стоит признать, держался он молодцом.

– Рана серьёзная, Максим Константинович, – произнёс я, закончив бинтовать. – Сейчас я её обработал, как мог. Но воспаление уже пошло – это плохо. В ближайшие сутки‑двое будет видно, возьмёт верх организм или зараза.

– Хрен ей, этой заразе, а не Макс фон Вебер! – прокаркал немец, закрывая глаза.

– Повязку будем менять часто. Промывать рану… Но вам нужен настоящий врач, герр гауптманн. Я, увы, сделал всё, что мог…

Вебер медленно открыл глаза. Посмотрел на меня – долго, внимательно.

– Будем надеяться, что наши войска вскоре возьмут это чёртов город, – тихо прохрипел он. – Идти к врачу сейчас нельзя…

– Вот и я о том же, – кивнул я. – Так что молите бога, чтобы организм ваш крепким оказался.

И чтобы до прихода немцев вы дотянули.

Вебер лежал в кресле с закрытыми глазами, его грудь тяжело вздымалась. Спирт начал действовать – черты лица разгладились, дыхание стало ровнее. Я молча собирал со стола окровавленные лоскуты, использованные тампоны и грязные тряпки.

Запах в комнате стоял тяжёлый – смесь спирта, крови, пота и того сладковато‑тошнотворного аромата, который издаёт воспалённая, гниющая плоть. Соколов стоял в дверях, прижавшись спиной к косяку, и смотрел на меня широко раскрытыми глазами. В его взгляде читалась смесь ужаса и какого‑то болезненного восхищения.

– Убери всё это, – бросил я ему, кивнув на стол с окровавленными тряпками. – И постарайся, чтобы никаких следов. Понял?

– Сожгу в титане, – Соколов судорожно кивнул, подхватил таз с кровавой водой и рванул из комнаты. Слышно было, как он спотыкается в коридоре, роняет что‑то, матерится вполголоса.

Я повернулся к Веберу. Гауптманн приоткрыл один глаз, посмотрел на меня.

– Откуда ты такой взялся, Пушкарь? – хрипло произнёс он. – Всё‑то ты можешь, всё‑то ты умеешь…