– Баба Настя? – спросил я. – Я – Иван, от Сергеича. Вам в помощники.

Калитка со скрипом отворилась, и на улицу выглянула старуха. Седые волосы были собраны в тугой пучок под платком. Лицо – круглое, румяное, с хитринкой в маленьких, бегающих глазках. Она прищурилась, оглядела меня с ног до головы и недовольно фыркнула, оценив мою слегка потрёпанную физиономию – рукопашка с немцами не прошла для меня бесследно.

– Ну и видок у тебя, паря… Ладно, заходь, коли пришёл – не торчи в воротах!

Я шагнул во двор, старуха захлопнула за мной калитку и, кряхтя, повела меня к крыльцу. По дороге она не умолкала ни на секунду.

– Опять мне Сергеич своего нахлебника на шею посадил! – ворчала она, поднимаясь по ступенькам. – Помоги, баба Настя, да помоги… Развелось в последнее время дармоедов! Война, видите ли, голод, видите ли… А мне бы кто помог?

– Баба Настя, – тихо произнёс я, – я не дармоед. Как раз помогу! Работать я горазд!

– Ой, тоже мне, работник нашёлся! – всплеснула она руками. – Худой, как щепка, рожа побитая, глаза ввалились… Как работать‑то будешь?

– Хорошо буду, – ответил я.

Бабка скептически хмыкнула, но спорить не стала. Завела меня в избу, усадила за стол, накрытый чистой скатертью, и поставила передо мной миску с дымящейся картошкой, кусок сала и кружку парного молока.

– Ешь давай, – буркнула она.

Я не стал отказываться. Картошка была рассыпчатая, с укропом, сало таяло во рту, а молоко – просто бесподобно. Я уплетал за обе щёки, а бабка Настя, подперев подбородок рукой, наблюдала за мной с нескрываемым любопытством.

– Ладно, – вздохнула старуха, – помощь мне действительно нужна. Поешь – и за работу. Сергеич твой мне, конечно, родня, и я его уважаю, но если будешь плохо работать – выгоню!

Когда я доел и запил всё молоком, бабка Настя поднялась, крякнула и махнула рукой в сторону двора:

– Идём, работничек. Покажу тебе фронт работ…

Мы вышли во двор. У сарая, под навесом, стояла большая деревянная тачка на одном колесе – видавшая виды, с потемневшими от времени бортами. Рядом в сарае – гора мешков с картошкой, ящики с огурцами, капустой, редиской, пучки укропа и лука, перевязанные бечёвкой.

– Вот, – ткнула пальцем старуха. – Загрузишь в тачку пяток мешков картохи, по ящику помидорков и огурчиков! И зелени не забудь. Да смотри, не раструси её по дороге – она у меня нежная, с собственного огорода! – И старуха хитро ухмыльнулась.

Я тоже еле сдержал усмешку – «с собственного огорода», ага. Видел я её плантации.

– Понял, баб Настя. Сделаю в лучшем виде.

– То‑то же! – кивнула она, усаживаясь на завалинку и доставая из кармана фартука семечки. – А я посмотрю, как ты работать будешь. Не ленись, Ванюша!

Я скинул пиджак, засучил рукава рубахи и принялся за работу. Я сноровисто уложил мешки в тачку, складывая их аккуратно, сверху поставил ящики с овощами. Вскоре тачка была нагружена под завязку, а горка мешков и ящиков перевязана для пущей надёжности толстой бечёвкой. Я вытер едкий пот, заливающий глаза, рукавом и выпрямился.

– Ну, – протянула бабка Настя, – а ты, Ванька, оказывается, не совсем рукожоп.

Она поднялась с завалинки, отряхнула юбку и подошла к тачке.

Проверила, основательно ли все держится в телеге, затем подтянула бечёвку и довольно кивнула:

– Ну, поехали, что ль? Вези аккуратно – продукты нынче дороги!

Я ухватился за ручки, навалился всем весом на телегу, толкая её вперёд. Колесо противно заскрипело, но тачка послушно тронулась с места. Баба Настя зашагала рядом, поправляя на ходу платок.

– На рынке не болтай много! – наставительно произнесла она. – И покупателям не груби.

– Понял, баба Настя, – кивнул я. – Не привык я языком чесать, и вежливости учён.

И мы тронулись в путь – скрипучая тачка впереди, ворчливая старуха рядом, а впереди – рославльский рынок. Солнце только‑только взошло, окрашивая крыши домов в бледно‑розовый цвет, город уже просыпался – мычали коровы, лаяли собаки, орали петухи.

Я вёз тачку, а бабка Настя уже вовсю рассказывала, почём нынче картошка, как торговаться с покупателями и почему лучше брать за товар не деньгами, а «натурой».

Прифронтовой рославльский рынок – в простонародье «толкучка» – располагался на обширной площади и в эти дни напоминал скорее стихийный лагерь беженцев, чем обычные торговые ряды. Тысячи людей, что текли из захваченных немцами районов, стараясь как можно быстрее уехать подальше от фронта, пытались сбыть за бесценок какие‑то пожитки, чтобы элементарно разжиться едой.

Здесь все торговали всем, что могло хоть как‑то утолить голод, согреть или дать призрачную надежду на спасение. Площадь была набита гудящей толпой и пропитана запахом немытых тел, конского навоза, табачного дыма и кислой капусты.

По рядам ходили изможденные беженцы, меняющие на еду, что придётся: вышитые рушники, серебряные ложки, нательные кресты, попадались даже добротные дореволюционные самовары и зимние вещи. Рядом суетились спекулянты – шустрые подозрительные мужички в серых пиджаках, предлагающие дефицит: соль, спички, керосин, кусковое мыло.

– Здесь! – распорядилась баба Настя, указав на небольшой прилавок в первом ряду, сколоченный из досок.

Я сноровисто разгрузил телегу, помогая старухе, разложить товар на прилавке. Баба Настя тут же принялась торговаться с какой‑то женщиной, что пыталась выменять несколько килограммов картошки на старинный серебряный поднос.

Но всё моё внимание было приковано не к подносу, а к зданию напротив, где, по нашим сведениям, скрывался раненый резидент Абвера. Бабка тем временем с жаром доказывала покупателям, что весь её товар – с собственного огорода, что она, мол, с утра до ночи в земле копается, что у неё и картошка своя, и огурцы свои, и капуста своя.

Первый день на рынке пролетел в бесконечной суете. Я таскал мешки, разгонял воришек‑беспризорников, отпускал плоские шутки стоявшим рядом на лотках хабалистым тёткам. К вечеру, когда солнце скрылось за крышами, а на площадь легли длинные фиолетовые тени, мы с бабой Настей свернули торговлю. Ничего так и не произошло – Вебер не дал о себе знать.

Второй день начался так же, как и первый, только сегодня баба Настя, видимо, хорошо выспалась и потому меньше бухтела. Я молча таскал ящики, отгонял шуструю детвору, норовящую стянуть огурчик, и внимательно «сканировал» толпу, время от времени бросая взгляды в сторону нужных мне окон, но разглядеть что‑либо не представлялось возможным.

Ближе к обеду к нашему с бабкой прилавку подошёл какой‑то мужик. Ничем не примечательный – поношенный серый пиджак с поднятым воротником и кепка, надвинутая на самые глаза. Лицо – бледное, покрытое мелкой испариной, глаза нервно бегают по сторонам.

Он сделал вид, что рассматривает связки лука, перебирая их дрожащими пальцами, но что‑то в нём меня насторожило. Я сначала даже не понял, кто это – обычный покупатель, которых на рынке масса. Но потом мужик поднял голову, и я увидел его глаза – испуганные, лихорадочные, бегающие.

Я на секунду замер, пытаясь вспомнить, где я мог его видеть. Чёрт возьми, да это же Соколов! Только сейчас он был сам на себя не похож. Мотнув незаметно головой, предатель показал, чтобы я отошел с ним в сторону.

– Баба Настя, я отлучусь на минутку, – бросил я старухе, которая как раз увлечённо торговалась с каким‑то толстым мужиком за ведро картошки.

– Давай‑давай! Только быстро, не отлынивай от работы! – крикнула она мне в спину, продолжая увлеченно спорить с мужиком.

Соколов потащил меня сквозь толпу, петляя между тележками и лотками, пока мы не нырнули в узкий, тёмный переулок за рядами. Он резко остановился и впился в меня взглядом, полным ужаса и недоумения.

– Пушкарь⁈ – выдохнул он, и голос его предательски задрожал. – Ты же… Пушкарь, я не ошибся?

Я нахмурился, придал лицу максимально злобное выражение и тихо прошипел:

– Какой я тебе, нахрен, Пушкарь, дядя? Вали отсюда, ошибся ты!

Соколов нервно дёрнулся, оглядываясь на выход из переулка.