– А вы‑то и не спрашивали, наверное? – поинтересовался я.

Егор Фомич хохотнул:

– Спрашивать у члена Военного совета, зачем ему понадобился старший сержант? – Он покачал головой. – Не тот уровень, Коля. Сказано – доставить. Я доставил. А дальше – уж как карта ляжет. Один совет дам – говори чётко, по делу, не мямли. Колесников пустую болтовню не терпит.

Я кивнул, принимая совет к сведению.

– А уж после беседы с Колесниковым вернёшься в свою батарею. И будешь ты, Коля, дальше фрицев из пушки щёлкать, как фигурки в тире. Если, конечно, не передумаешь – мне такие люди в Особом отделе во как нужны! – И он чикнул себя ногтем большого пальца по горлу.

Я усмехнулся, хоть шутка была так себе. Но то, что Егор Фомич умудряется еще шутить, вселяло надежду, что и Колесников окажется вменяемым человеком. Дорога, казалось, тянулась бесконечно. Солнце уже село, и небо на западе горело багрово‑оранжевым заревом – то ли закат, то ли пожарища. Мы проехали несколько заградительных постов, где Егор Фомич предъявлял документы и что‑то тихо говорил часовым. Нас пропускали, и мы ехали дальше.

Канонада слышалась всё отчётливее. Где‑то на севере непрерывно ухали тяжёлые орудия, и этот звук напоминал далёкую грозу – глухие, размеренные удары, от которых слегка дрожала земля под колёсами «Эмки». Фронт был совсем рядом.

Я прикрыл глаза, повторяя, что собирался сказать Колесникову. Я знал, что на сегодняшний день в Ставке считали, что перед 28‑й армией находятся лишь утомленные и разрозненные части противника. Разведка фронта критически опаздывала, и верховное командование принимало решения по устаревшим на 2–3 дня сведениям.

До вчерашнего дня армия Качалова еще успешно наступала[1], в штабах царил сдержанный оптимизм, и Ставка требовала гнать немцев дальше. Но сегодня наступление замедлилось. Ставка требовала ускорить продвижение на Смоленск. Никто не знал (а разведка не сумела добыть эти важные сведения), что Гудериан уже отдал приказ 24‑му мотокорпусу тайно идти маршем под Рославль.

Состав ударной группировки врага включал третью и четвёртую танковые дивизии, десятую моторизованную и еще четыре пехотных дивизии.

Направления ударов – севернее и южнее Рославля, клещами, с целью окружения армии генерал‑лейтенанта Качалова.

Последующие два‑три дня 28‑я армия будет топтаться на месте, а немцы успешно развернут подошедшие части, и подготовят мощное наступление, которое начнётся именно первого августа, как и сообщил мне Вебер. У Качалова и его штаба есть еще четыре дня. Четыре дня, чтобы остановить заведомо (для меня) провальное наступление, окопаться, подтянуть резервы. Или хотя бы не дать себя окружить.

А вот теперь мне стоило основательно подумать, как всё это донести до члена Военного совета. Не мог же я заявить на «голубом глазу»: «Товарищ Колесников, я знаю будущее, поверьте мне, пожалуйста!» Это даже не смешно, меня бы сочли сумасшедшим. Хуже – провокатором. Или, что ещё хуже – паникёром, которого и к стенке не грех поставить по законам военного времени.

Нет. Мне нужна была легенда. Обоснование. Подтверждённый источник информации, в который поверят. И он у меня был – Вебер. Дата первого августа – это не мои больные фантазии. Это данные, полученные от резидента Абвера, и я их уже озвучил. А остальное…

Остальное я добавлю сам. Номера частей, направления, сроки. Всё, что всплывало в моей памяти из тех книг и документов, которые я читал в той, другой жизни. Для начала я решил осторожно вывалить всё это на Егора Фомича и отследить его реакцию. Не думаю, что она будет сильно отличаться от реакции Колесникова. Тут либо пан, либо пропал.

– Егор Фомич, – произнёс я, помните, я говорил про первое августа – дату наступления Гудериана?

– Еще бы не помнить, – усмехнулся полковой комиссар. – Эти данные настолько идут вразрез с донесениями нашей разведки, что я даже не знаю, что с этим делать… – признался он.

– Я пока ехал, вспоминал в мельчайших подробностях, все, что слышал от Вебера… И понял – если срочно ничего не предпринять, всё для нас может окончиться слишком… плачевно…

– Ну‑ка, давай в подробностях! – жестко потребовал Егор Фомич. – И вспоминай! Каждое слово вспоминай, Коля! Каждую букву!

– Три корпуса, – тихо произнёс я. – Двадцать четвёртый мотокорпус, девятый и седьмой армейские…

Я сделал паузу, давая комиссару переварить. Егор Фомич не перебил. Не хмыкнул. Не отмахнулся. Просто смотрел. Ждал.

– Вебер говорил, что двадцать четвёртый мотокорпус на днях снимется из‑под Кричева. Тайно. Ночными маршами. Без радиообмена. И пойдёт к Рославлю…

Комиссар молчал. Его пальцы выбивали по колену нервную дробь.

– Дальше.

– Направления ударов, – продолжил я. – Два. Севернее Рославля и южнее. Клещами. Смыкаются восточнее города. Цель – не просто взять Рославль. Цель – окружить всю двадцать восьмую армию. Запереть… И уничтожить…

Егор Фомич дёрнулся, словно я его ударил. Не сильно. Но ощутимо.

– Окружить? – переспросил он хрипло. – Всю армию?

– Всю, – кивнул я. – Вебер говорил об этом как уже о решённом деле. Как о свершившемся факте – «когда сомкнут кольцо». Он даже дату называл, когда кольцо закроется. Третьего августа. Плюс‑минус день.

Комиссар отвернулся к окну. Долго молчал. Я видел, как ходят желваки на его скулах, как он сжимает и разжимает кулаки на коленях.

– Это не укладывается в имеющиеся разведданные… – произнёс он наконец. Голос полкового комиссара был глухим, сдавленным. – Три корпуса? Семь‑десять дивизий. А у нас… три… С растянутыми коммуникациями после наступления… Если это правда…

Он не договорил. Да и не нужно было. Я и сам знал, что будет. Если это случится (а оно случится, если мои сведения не примут во внимание) – двадцать восьмая армия обречена.

Егор Фомич снова замолчал. Его пальцы перестали барабанить по колену. Он сидел неподвижно, глядя в одну точку – куда‑то сквозь пыльное стекло «эмки», сквозь багровое зарево заката, сквозь канонаду, которая звучала всё ближе и ближе.

– Четыре дня? – шокированно произнёс он наконец, едва шевельнув губами. – У нас всего четыре дня?

– Четыре дня, – подтвердил я.

– Колесников обязательно должен это услышать! – произнёс Егор Фомич. – Но не от меня. От тебя. Лично. Я могу подтвердить, что ты был внедрён в группу диверсантов Абвера. Сведения – оттуда… И действовать надо срочно!

Я кивнул. Именно этого я и ожидал.

– И вот что, Коля, – комиссар наклонился ближе, понизив голос, хотя шофёр и так ничего не слышал за гулом мотора и канонадой. – Если ты ошибаешься… Если Вебер тебя дезинформировал… Если это всё – ловушка, чтобы мы остановили наступление… Ты понимаешь, что будет?

– Понимаю, – кивнул я. – Я готов ответить за точность информации своей головой.

– Не только твоя голова полетит, Коля, – печально улыбнулся Егор Фомич. – Но и моя. И Колесникова. И Качалова. Понимаешь?

– Понимаю, – повторил я. – Но если я прав…

– Если ты прав, – перебил он, – то у нас есть шанс. Четыре дня. Чтобы не потерять всю армию…

«Эмка» подпрыгнула на очередной колдобине, и нас обоих основательно тряхнуло.

– Мы почти на месте, – произнёс Егор Фомич.

Впереди показалась тёмная и угрюмая стена леса. Машина свернула с шоссе Рославль – Смоленск и нырнула под полог ближайших деревьев.

Лес был оцеплен и перекрыт ротой охраны штаба армии и бойцами Особого отдела. Попасть сюда без особого спецпропуска было невозможно. Но документы Егора Фомича позволяли нам преодолевать многочисленные КПП. Наконец «Эмка» остановилась у землянки, перекрытой толстыми брёвнами и маскировочной сетью.

– Приехали, – произнёс Егор Фомич, выбираясь из машины. – Полевой КП.

Я вышел следом, разминая затёкшие ноги. Спина гудела после долгой тряски по разбитой дороге, а в голове всё ещё крутились обрывки мыслей, не давая сосредоточиться на главном.

Волевым усилием я выбросил всё лишнее из головы и взял себя в руки.

– Идём, – бросил Егор Фомич, направляясь ко входу в блиндаж. – Помни, что Колесников сам приказал доставить тебя к нему. А то, что ты ему сейчас расскажешь – только стечение обстоятельств…