Это было плохо – мы становились отличной мишенью. Я был рад за нашего снайпера, но получить пулю от своего совсем не хотелось. Машина катилась всё медленнее. И я попытался протиснуться на место водителя. Не с первой попытки, но у меня это получилось – машина почти остановилась и опасность разбиться нам уже не грозила.

Я нащупал педаль газа наугад – тело водителя мешало. Мотор взревел, и машина снова рванула вперёд. Я выжал газ до упора, направляя машину к виднеющемуся впереди повороту. Снайпер выстрелил ещё раз – пуля пробила дверцу багажника, но не задела нас со стариком.

Я влетел в поворот на полном газу. Машину занесло, задние колёса проскользнули по грунтовке, и нас повело боком. Я выкрутил руль, выравнивая «Опель». И тут я увидел впереди КПП – мешки с песком, пулемётное гнездо. Машина неслась к КПП на всех парах. Я видел, как из‑за мешков выскочили фигуры в серой форме. Кто‑то заорал по‑немецки. Кто‑то вскинул винтовку.

– Нихт шиссен! Нихт шиссен! – орал я во всю глотку, а затем выжал сцепление и ударил по тормозам. Машина остановилась в трёх метрах от мешков с песком, развернувшись боком. Мотор заглох, и наступила тишина.

Я сидел, вцепившись в руль, тяжело дыша. Сердце колотилось где‑то в горле. В ушах звенело.

Перед глазами плясали чёрные точки. Из‑за мешков выскочили трое немцев с карабинами наизготовку. Один из фрицев – унтер‑офицер – осторожно подошёл к нашей машине.

– Hände hoch! (Руки вверх!) – рявкнул он. – Aussteigen! (Вылезайте!)

Я медленно поднял руки. Повернул голову к Савелию.

– Старый, вылезай. Медленно. Руки вверх.

Из‑под сиденья показалась всклокоченная голова Савелия.

– Пронесло… кажись… – начал он, но осёкся, увидев немцев.

– Подними руки, старый, – повторил я тихо. – И не дёргайся.

Савелий послушно поднял руки и начал неуклюже вылезать из машины. Я сделал то же самое, медленно открывая дверцу. Унтер‑офицер подошёл ближе, держа карабин на изготовку. Его глаза бегали по нам, по машине, по пробитому пулями кузову.

– Was ist passiert? (Что случилось?) – резко спросил он. Я видел по его глазам, что он нас помнит, ведь мы проезжали по этой дороге не так уж и давно.

– Снайпер. Красный снайпер. Стрелял по нам. Водитель ранен. Стрелок убит. – Я ткнул пальцем в пробитые пулями дырки в кузове. – Там, – я махнул рукой в сторону, откуда мы приехали.

Унтер‑офицер резко обернулся в указанном направлении, а затем коротко рявкнул. Из‑за мешков тут же выскочили ещё четверо фрицев. Двое из них бросились к нашей машине, а остальные заняли позиции, вскинув карабины в сторону, откуда мы приехали.

Через пару минут к ним присоединилась еще пятерка бойцов, и они рванули по дороге к месту предполагаемого размещения красных.

– Schnell! Schnell! – продолжал командовать унтер, и двое солдат рванули к открытым дверцам «Опеля».

Когда они сунулись в салон, я увидел, как один из фрицев – молодой, с веснушчатым лицом, – побледнел. Там, на переднем сиденье, с пробитой пулей головой, сидел автоматчик. А на нём, привалившись к дверце головой, тяжело дыша, лежал раненый водитель. Его форма на плече была тёмно‑бурой от крови, а лицо – пепельно‑серым.

– Пошевеливайтесь! Вытаскивайте их! – рявкнул унтер, и солдаты засуетились.

Водителя, аккуратно подхватив под руки, вытащили из машины и уложили прямо на землю у обочины. Раненый застонал, его голова мотнулась из стороны в сторону.

Мёртвого автоматчика вытащили следом.

– Аптечку! – крикнул унтер, и один из солдат тут же метнулся к пулемётному гнезду.

Про нас фрицы, похоже, забыли.

– Старый, опусти руки, – тихо сказал я, заметив, что старик так и стоит с поднятыми руками, хотя фрицы на него уже не обращали внимания.

Савелий медленно опустил руки, разминая затёкшие плечи. Тем временем унтер присел на корточки рядом с раненым водителем и быстро осмотрел рану. Он достал из принесённой аптечки бинт и тампон, прижал тампон к ране и начал туго бинтовать. Действовал он ловко и сноровисто – видно, что ему это не впервой.

Раненый снова застонал, и унтер, закончивший перевязку, плеснул ему в лицо водой из фляжки. Водитель приоткрыл глаза, мутные и затуманенные болью, и попытался что‑то сказать, но из горла вырвался только хрип.

– Жить будет, – буркнул унтер. – Только в госпиталь ему надо. Загружайте его в грузовик! Живо!

Двое солдат снова подхватили раненого и аккуратно уложили в кузов припаркованного рядом грузовика.

Унтер повернулся ко мне:

– Вы тоже полезайте, ваша машина далеко не уедет.

Я обернулся к «Опелю» – в пылу бешеной гонки я и не заметил, что один из скатов был пробит и превратился в натуральные лохмотья. Я помог Савелию залезть в кузов и запрыгнул сам. Ещё к нам присоединился тот самый веснушчатый фриц, которому унтер приказал следить за раненым водителем.

– Езжайте, – распорядился унтер. – И по дороге не останавливайтесь. После госпиталя – сразу назад!

Один из солдат забрался на водительское сиденье грузовика, мотор взревел, машина резко дёрнулась и рванула с места, взметнув облако пыли. Раненый водитель стонал на каждой кочке, и веснушчатый солдат придерживал его голову, что‑то тихо бормоча по‑немецки.

Ехали быстро, проскакивая посты один за другим. И вот наконец машина затормозила у двухэтажного здания из красного кирпича, в котором расположился дивизионный госпиталь.

Я соскочил из кузова на землю и помог старику, который не переставал тихо ругаться себе под нос. Фриц тоже выскочил из машины и умчался в здание. Через пару минут оттуда выскочили двое санитаров с носилками, аккуратно выгрузили раненого водителя и уложили его на носилки.

Я проводил взглядом носилки с раненым водителем, которые санитары торопливо понесли ко входу в госпиталь. Веснушчатый фриц побежал следом, что‑то крича на ходу. А мы с Савелием остались стоять у грузовика. Старик медленно огляделся. Его глубоко посаженные глаза бегали по фасаду двухэтажного здания из красного кирпича и по открытым из‑за жары окнам госпиталя.

– Максимка… Максим Карлович здесь? – тихо спросил он, повернувшись ко мне. Голос его был сдавленным.

– Здесь, Савелий, – кивнул я.

Старик нервно сглотнул, и его взгляд вновь побежал по окнам.

– Ну, чего стоишь, старый? – произнёс я. – Пойдём, поищем твоего молодого барина.

Внутри госпиталя пахло кровью, карболкой и лекарствами. Даже коридоры бывшей школы были набиты фрицами: вдоль стен стояли кровати, на них лежали раненые – кто забинтованный с головы до ног, кто с загипсованной рукой или ногой. Кто‑то стонал, кто‑то спал, кто‑то просто лежал, глядя в потолок пустыми глазами. Санитары и врачи сновали туда‑сюда безостановочно.

– Где его искать‑то будем? – тихо спросил старик.

– Сейчас узнаем, – произнёс я, вылавливая одного из санитаров.

Тот быстро ответил на мой вопрос, махнув рукой в сторону лестницы на второй этаж.

– Пойдём, – произнёс я, вернувшись к старику. – Старший офицерский состав – на втором этаже. Там для них организованы отдельные палаты.

Мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице. На втором этаже было куда тише и чище. Здесь не лежали в коридоре, для офицеров были созданы приемлемые условия размещения, хоть и не отдельные палаты. Но их хотя бы не набивали настолько, что невозможно было развернуться.

Мы шли по коридору второго этажа, и я смотрел, как Савелий с каждым шагом всё больше сутулится, словно на плечи ему давит невидимая тяжесть.

– Здесь, – произнёс я, останавливаясь у двери в самом конце коридора.

Савелий замер. Его рука, потянувшаяся было к дверной ручке, застыла в воздухе. Старик глубоко вдохнул‑выдохнул и только тогда толкнул дверь. Палата была небольшой – на три койки, но занята была только одна. На которой и лежал Вебер.

Его левая рука была перебинтована свежими бинтами. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза живые. Он смотрел в потолок, о чём‑то думая, и не сразу заметил нас. А потом повернул голову и замер.