– Понимаю, товарищ майор.

– Вот и хорошо. – Он повернулся ко мне. – Так говоришь, он тебе поверил?

Я коротко пересказал всё, что со мной произошло в квартире. Судоплатов слушал внимательно, не перебивая. Только изредка кивал. Когда я закончил, он долго молчал.

– Неплохо, – произнёс он наконец. – Очень неплохо! Значит, версию про майора фельдъегерской службы он слопал, и не подавился?

– Еще как слопал, товарищ майор госбезопасности! Даже в таком состоянии с трудом удержался, чтобы от радости не сплясать, – усмехнулся я. – Он‑то думал, что для него всё кончено с этим провалом сети – а тут такая удача! Он же теперь думает, что я ему не только рацию спас, но и ценнейшую информацию в Абвер передал. Есть, чем задницу прикрыть перед начальством.

– Вот именно, – кивнул Судоплатов. – И помог ему в этом именно ты. Так что доверие к тебе со стороны Вебера должно быть полным.

– Да так и есть, Павел Анатольевич. Ему‑то сейчас и положиться не на кого.

«Эмка» затормозила у знакомого мне здания. Мы вышли из машины, поднялись по широкой лестнице на второй этаж и вошли в кабинет Иванова. Подполковник уже ждал нас – сидел за столом, заваленным папками.

– Андрей Ильич, – произнёс Судоплатов, садясь на свободный стул, – наш «Мастер огня» установил контакт. Вебер ждёт вечером Фичу и документы.

Иванов медленно провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть усталость, и кивнул.

– Понятно. Тогда не будем терять времени. – Он потянулся к сейфу, стоявшему в углу кабинета, и набрал код. Дверца щёлкнула, и подполковник достал оттуда плотный кожаный портфель. – Вот, Николай. Твои «документы майора».

Он положил портфель на стол и открыл его. Внутри – толстая папка с бумагами, несколько карт, сложенных вчетверо, и небольшая дерматиновая обложка с удостоверением.

– Смотри, – Иванов подвинул портфель ко мне.

Я внимательно просмотрел документы. С первого взгляда было видно, что они настоящие. Я посмотрел еще и карты, всё выглядело абсолютно правдоподобно. Как и удостоверение майора фельдъегерской службы.

– Комар носа не подточит! – кивнул я, собирая бумаги в портфель.

– Вот и отлично. – Судоплатов кивнул и повернулся к Иванову. – Андрей Ильич, радист где?

– Рядом, – ответил подполковник. – Ждёт.

– Распорядись, чтобы привели, – попросил Судоплатов.

Иванов вышел из кабинета, а я остался вдвоём с майором госбезопасности. Через минуту Иванов вернулся, а еще через пять минут привели Фичу. Радист выглядел скверно. Худое лицо осунулось, под глазами залегли синие тени, руки мелко подрагивали. На нём была гражданская одежда – поношенный пиджак и мятые серые брюки.

– Ну что, Фича, – произнёс Судоплатов, глядя на радиста тем самым холодным взглядом, от которого у меня, признаться, тоже пробежал холодок по спине, – готов искупить свою вину?

Фича нервно сглотнул, его кадык ходуном заходил на тощей шее.

– Г‑готов, товарищ майор государственной безопасности, – прошептал он, и голос его предательски задрожал. – Дайте шанс – я не подведу!

– Вот и отлично. – Судоплатов кивнул и посмотрел на часы. – До вечера ещё время есть. Сейчас обедайте, отдыхайте, а вечером – за дело!

Судоплатов поднялся со стула, поправил гимнастёрку и кивнул Иванову:

– Андрей Ильич, оставляю на тебя наших агентов. Проследи, чтобы их хорошо покормили. И, желательно, чтобы никому постороннему глаза здесь не мозолили. Мало ли что…

– Сделаю, Павел Анатольевич! – Подполковник куда‑то позвонил, а после тоже поднялся.

– Не прощаюсь, – произнёс Судоплатов, пожимая нам всем руки. Даже Фичу не обошел вниманием. После чего скрылся за дверью.

– Идите за мной, товарищи агенты, – произнес Иванов.

Он вывел нас из кабинета, провёл по коридору в самый его дальний конец и открыл дверь в небольшую комнату, где стоял стол с нехитрым обедом – две миски со щами, большой кусок ржаного хлеба, чайник с чаем. По стенам стояли две кровати, а стол между ними.

– Здесь вас никто не потревожит, – произнёс подполковник. – Обедайте, отдыхайте.

Иванов вышел, плотно прикрыв дверь. Щёлкнул замок. Мы остались вдвоём. Фича сразу рухнул на одну из кроватей, его руки продолжали мелко подрагивать. Он старался не смотреть мне в глаза, уткнувшись в столешницу.

– Ну что, товарищ агент, – произнёс я, садясь напротив и придвигая к себе миску с щами, – голодный?

Фича моргнул, явно не ожидая такого вопроса.

– Есть немного… – пробормотал он, и его желудок предательски заурчал в подтверждение.

– Тогда ешь, – кивнул я, поднимая ложку и зачерпывая щи. – Силы нам еще понадобятся.

Фича неуверенно потянулся к миске, зачерпнул ложку щей, попробовал. Потом ещё одну. Потом ещё. И вдруг, словно прорвало, начал есть жадно, глотая почти не жуя. Это, похоже, что‑то нервное, ведь его здесь никто голодом не держал. Я молча смотрел, как Фича жадно уплетает щи, и думал о том, сумеет ли он держать себя в руках, когда понадобится? Ведь от него тоже зависело очень многое.

– А ты… ты не боишься? – неожиданно спросил он. – Что я тебя сдам немцам? Я же предатель, как‑никак…

Я отложил ложку и посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно, без всякого нажима.

– Послушай, дружище, – произнёс я, – по тебе же видно, что ты не «идейный»? Если бы у тебя была возможность, ты бы к фрицам и не сунулся. Просто оказался не в том месте и не в то время… Я прав?

Фича замер, а его кадык судорожно дёрнулся. Он медленно опустил голову, и я увидел, как дрогнули его плечи.

– Откуда ты знаешь? – прошептал он.

– Не сложно догадаться, – ответил я. – Среди урков Айболита ты слишком выделялся. Типаж у тебя не тот, Фича. Ты, если и сидел, то недолго.

Фича молчал, его тонкие пальцы сжимались и разжимались на аллюминиевой ложке.

– Расскажи, – просто предложил я. – Если хочешь, конечно. Так или иначе нам с тобой скоро придётся соль вместе пудами жрать. И мне хотелось бы знать, кого мне придётся защищать в случае чего. Своих я не бросаю. Если ты, действительно, решил стать своим.

Фича поднял на меня глаза, но я молчал, давая ему время подумать.

– Я из‑под Орла, – начал он тихо, почти шёпотом. – Отец мой зажиточным крестьянином был – земли вдосталь, скота, работники были – справное хозяйство. Отец мой настоящим хозяином был, – с гордостью, которую не вытравили даже пробежавшие годы, произнёс он. – А потом всё рухнуло в одночасье… – Он замолчал, глядя в пустую миску. – Батька мой к белым подался, думал, что всё можно взад вернуть.

– Да не вышло у него – Советская власть крепко за свои завоевания стояла, – кивнул я.

– Когда стало ясно, что всё пропало и возврата к прошлой жизни не будет, в Польшу всей семьёй ушли. Родня там у нас дальняя имелась. Там и осели. Только отец преставился вскоре. А мать… мать чахоткой заболела. Лекарства нужны были, деньги нужны были. А родня… – И он уныло махнул рукой.

Фича горько усмехнулся, и эта усмешка исказила его худое лицо.

– А дальше?

– А дальше, Пушкарь, я устроился на почту – телеграфистом. Работал за копейки. Мать умирала, а я ничего не мог сделать. И тогда… тогда я воровать начал. Поймали меня – в польскую тюрьму угодил… – Он обхватил голову руками. – В тюрьме с серьёзными людьми сошелся… Срок небольшой, а как выпустили – контрабандой стал промышлять.

– Продолжай.

– Вот тогда‑то меня и приметили люди из Абвера… Предложили мать в больницу устроит, и денег на лечение… Не обманули – все так и было. А меня… меня в диверсионную школу отправили. Под Бранденбургом. Там я с Вебером и познакомился – он там наставником был. А мать умерла через три месяца… Я даже проститься не смог. – Фича поднял на меня глаза, в которых сверкнули слёзы.

– Соболезную, Фича.

– Да ладно, – отмахнулся он. – Закончил диверсионную спецшколу в тридцать седьмом, вернулся в Польшу. С теми же серьёзными людьми занялся прежним ремеслом – контрабандой. И в том же году попался на территории СССР.

– Нарочно попался?