– Немцы зайдут в город со дня на день, – произнёс я, пристально глядя ему прямо в зрачки. – Ты сам это знаешь не хуже моего. Так что заткни хлебальник, и не паникуй – и всё будет замечательно! Понял?

Соколов медленно кивнул, его плечи опустились, и в глазах появилась покорность – он, наконец, окончательно осознал, что выбора у него больше нет.

– Я… я понял, Пушкарь, – тихо произнёс он. – Больше не буду.

– Вот и здорово! – произнёс я. – А теперь встань, умойся холодной водой и угости нас с Фичей чаем. Или что там у тебя в хозяйстве имеется?

Соколов послушно кивнул, поднялся с табурета и побрёл к рукомойнику.

Шум падающей в жестяную раковину воды показался мне оглушительным – Соколов плескал ледяной водой себе в лицо, словно пытаясь смыть животный страх, ставший его постоянным спутником.

Я прислонился плечом к косяку, скрестив руки на груди, и молча наблюдал за ним. Соколов вытер лицо несвежим кухонным полотенцем и повернулся к нам.

– Ну, успокоился? – бросил я ему, кивнув на плиту. – Чайник ставь. И пожрать чё‑нить здесь имеется? Как‑то же вы с Бароном здесь куковали?

Соколов послушно кивнул и засуетился у плиты.

– Тебя как зовут, старичок? – лениво поинтересовался я. – Как‑то познакомиться возможности не было. – Я – Пушкарь, это – Фича, – указал я на радиста. А ты кто? – Я‑то и без этого знал, как его зовут, но надо было «официально» познакомиться.

– Виктор, – произнёс Соколов. – Э‑э‑э… Штемпель… Псевдоним…

– Прикольное у тебя погоняло, Штемпель, – оживился Фича, имеющий небольшой опыт топтания зоны.

– Всё по делу, Фича, Штемпель ничуть не хуже Пушкаря. Кто на что учился… – И я многозначительно хохотнул.

Соколов, словно стараясь загладить свою вину за недавнюю истерику, засуетился у плиты с удвоенной энергией. Вскоре на обшарпанном кухонном столе, покрытом выцветшей клеёнкой в мелкий цветочек, появились нехитрые, но вполне сытные яства: пара банок тушёнки, нарезанный толстыми ломтями чёрный хлеб, кусок копчёной колбасы и даже банка сгущёнки.

– Еды хватит, чтобы пересидеть несколько дней, – сообщил Штемпель. – Если, конечно, не шиковать, – буркнул он, разливая по кружкам крепкий, тёмный чай, – недели на полторы растянуть можно. – Продукты я заранее припас, на вот такой чёрный день. Так что голодать не будем.

Мы с Фичей дружно принялись за еду. Радист ел жадно, но старался не чавкать, время от времени косясь на меня. Я тоже не стеснялся, уплетая жратву за обе щеки. С момента нашего обеда у Соколова уже прошло несколько часов, а пузо, как известно, старого добра не помнит.

Не успели мы допить чай и стряхнуть крошки со стола, как из комнаты Вебера донёсся его голос – хриплый, ослабевший, но по‑прежнему властный и не терпящий возражений:

– Пушкарь! Фича! Ко мне.

Я переглянулся с радистом и кивнул ему на дверь. Мы вошли в полутёмную спальню. Вебер сидел, прислонившись к изголовью кровати. В здоровой руке он держал исписанный простым карандашом листок.

– Вот, – он протянул бумагу Фиче. – Набросал текст. Зашифруешь.

Фича взял листок, пробежал глазами по строчкам:

– Сделаю, герр Вебер.

– Там еще не переданные сведения из портфеля фельдъегеря, – тихо прокомментировал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Плюс доклад о разгроме нашей группы и срочная просьба о подкреплении с указанием точки встречи. Передать нужно срочно – этой же ночью. Вдруг еще успеют с поддержкой… И время выхода на связь указал… Понятно?

– Понял, герр гауптманн, – отозвался Фича, аккуратно складывая листок и пряча его в карман.

– Рацию тащить сюда, в квартиру, не будем, – отрезал Вебер, перехватив мой взгляд. – Слишком велик риск пеленгации. Чекисты сейчас прочёсывают каждый квартал, ищут любой источник сигнала. Будем работать оттуда, где она спрятана. Место надёжное?

– Вполне, Максим Константинович.

Он помолчал, тяжело дыша, а затем продолжил:

– Будьте начеку! Нас теперь слишком мало, чтобы рисковать попусту. Одна ошибка – и мы все трупы. Фича, запомни: сеанс связи – короткий. Передал‑принял, свернул аппаратуру и сразу назад. Ясно?

– Ясно, – кивнул радист.

– Пушкарь, на тебе прикрытие, – Вебер посмотрел на меня. – Твоя задача – обеспечить безопасный путь туда и обратно.

– Будет сделано, Максим Константинович, – спокойно ответил я.

Мы вернулись на кухню. Штемпель ушел во вторую комнату, оставив нас одних. Фича достал из внутреннего кармана потрёпанную тетрадь с шифровальными таблицами и огрызок карандаша. Работал он долго, сосредоточенно, и я старался его не отвлекать понапрасну. – Готово, – тихо произнёс Фича, откладывая карандаш и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. – Текст зашифрован. Можно выходить на связь.

Я посмотрел на старые ходики, висевшие на стене. Стрелки показывали без четверти два.

– Выдвигаемся, – скомандовал я, поднимаясь и заглядывая в спальню Вебера. Барон спал, измотанный раной. – Штемпель! – тихо окликнул я предателя. – Мы ушли! Закройся.

– Удачи, Пушкарь… – произнёс Соколов.

– К чёрту! – привычно произнёс я, выходя за дверь.

Рославль ночью казался огромным – темнота, которую не разгонял ни один уличный фонарь – светомаскировка была строгой. Где‑то вдалеке, на западе, небо периодически вспыхивало тусклыми зарницами – это била тяжёлая артиллерия. Фронт неумолимо приближался.

Мы двигались перебежками, от тени к тени, стараясь не светить на открытых пространствах, не попадаясь на глаза многочисленным патрулям. Я шёл чуть впереди, постоянно сканируя пространство – привычка, выработанная годами службы, не позволяла расслабляться ни на секунду.

Наконец мы добрались до промзоны, разрушенной бомбёжкой. Обойдя стороной часть развалин, мы забрались в один из цехов. Попетляв среди ржавых остовов станков и кирпичных завалов, мы пробрались к старому бетонному бункеру – бывшему трансформатору. Именно там, в нише за ржавым щитом, мы и спрятали рацию.

Я откинул тяжёлую, обшитую железом дверь и жестом велел Фиче заходить внутрь. Сам же остался на входе, следя за окрестностями. Радист скользнул в темноту, и через пару минут появился с рацией. Включив карманный фонарик, он быстро проверил аппаратуру.

– Всё в порядке, – произнёс Фича.

– Тогда работай, а я покараулю, – ответил я.

Фича ловко подключил антенну и щёлкнул тумблерами. Лампы тихо загудели, прогреваясь до рабочего состояния, тускло засветившись оранжевым светом в полумраке бетонной постройки. Радист быстро настроил необходимую частоту, крутя ручку рации.

– Включаюсь, – шёпотом бросил он.

– Давай! – кивнул я, продолжая наблюдать за окрестностями.

Фича начал ловко отстукивать зашифрованное накануне сообщение ключом. Тихое, ритмичное цоканье заполнило тесное пространство бункера. Дрожь в руках радиста окончательно сошла на нет – его тонкие пальцы двигались быстро и уверенно. Страх, который он еще недавно испытывал, куда‑то исчез. Передача шла минут пять, не больше. Фича отбил последние знаки, послушал эфир в наушниках, затем выключил передатчик. Лампы погасли, погрузив нас в кромешную темноту.

– Приняли? – тихо спросил я.

– Приняли, – кивнул Фича, вытирая вспотевшее лицо рукавом рубахи. – Дали подтверждение приема: немцы на связи, центр Абвера шифровку принял. Сворачиваемся?

– Сворачиваемся, – согласился я. – Молодец, старичок.

Мы быстро свернули аппаратуру, уложили её обратно в нишу за ржавым щитом и задвинули тяжёлую железную дверь. Обратный путь прошёл без приключений. Город спал, затаившись в ночном мраке.

Вернувшись в квартиру, мы застали Вебера бодрствующим. Он лежал на той же кровати, что‑то записывая в блокнот. Услышав наши шаги, он поднял голову. Лицо его уже не было землисто‑серым, как в нашу первую встречу – я увидел даже некое подобие здорового румянца на его лице.

– Отработали? – спросил он.

– Да, герр Вебер, – ответил я. – Фича отстучал. Сеанс был коротким, нас не должны были успеть запеленговать. На той стороне подтвердили приём.