— Если надумаешь вернуться на родину, никто препятствовать не станет, — произнёс он ровно и бесстрастно. — Это твоя жизнь.

Твоя жизнь...

Последняя фраза легла неровно и коряво в её голове. Словно что-то инородное. Неправдоподное.

Алина не ответила. Слова рассыпались на полпути к горлу, оставив после себя сухую и колючую пустоту. Она взяла стакан и налила воду. Не глядя... выпила залпом. Холод прокатился по пищеводу, но не смыл напряжение.

— И я буду там в безопасности? — её голос прозвучал непривычно тонко, будто принадлежал кому-то другому.

Захар кивнул... коротко, без лишних обещаний. Затем взял из вазочки яблоко, повертел его в пальцах, изучая каждую неровность кожуры. Потом машинально взял второе.

— Ты же не против? — Вопрос прозвучал слишком просто. По-свойски.

Аля пожала плечами... отстранённо, почти механически.

Он снова кивнул и прошёл мимо неё. Но на мгновение задержался, перехватывая её взгляд, и едва заметно усмехнулся:

— Подруге привет передавай, — сказал он небрежно. Однако, ей показалось, что за этой небрежностью пряталась тяжесть, которую невозможно было не почувствовать.

Оставил её, двинувшись в прихожую. Потом хлопнула дверь... два сухих, точных звука, отрезавших её от всего, что хоть немного напоминало опору. Алина провожать не стала. Не двинулась с места. Тело налилось свинцовой тяжестью. Мышцы отказывались слушаться.

Звук закрывшейся двери звенел в ушах, как нота, которая не затихает, а только набирает силу. Осознав, что осталась одна, Аля резко выдохнула и, сама того не замечая, осела на пол. Холод плитки пробрался сквозь ткань, но она почти не почувствовала его: всё перекрывала внутренняя дрожь: мелкая, неукротимая, словно по телу бежали разряды. Прижав ладонь ко рту, она пыталась удержать всхлип, царапавший горло. Внутри что-то надламывалось, но не ломалось до конца... и от этой незавершённости становилось ещё страшнее.

Это был он — Ивар. Алина знала это не догадкой, не логикой, а каким-то глубинным, почти животным ощущением, от которого волоски на коже вставали дыбом.

Он сидел внизу, в машине. Он выжил. Выдил осле взрыва в порту Мальмё, после грохота, огня и чёрного дыма, который, казалось, должен был стереть его из этого мира. Выжил и приехал сюда. Но остался в машине.

А она прошла мимо. Возможно, скользнула взглядом по тёмному внедорожнику и даже не придала этому значения. Не почувствовала. И это жгло изнутри, как ошибка, которую нельзя исправить.

Рукавом стёрла слёзы, и неловко поднялась на ноги. Ноги не слушались, казались чужими и непослушными. Казалось, они пытались удержать её подальше от окна. Но Аля всё равно подошла. Шаг за шагом, осторожно, как ступают там, где под тонким слоем уверенности скрывается пропасть.

Приблизилась к холодному стеклу, вглядываясь в темноту двора. Машина всё ещё стояла там: тёмный, почти неразличимый силуэт, слившийся с ночью. В груди что-то сжалось до боли... не то от страха, не то от облегчения.

Алина обхватила свои плечи. Крепко, до побелевших костяшек, словно пыталась удержать себя от распада на тысячи крошечных осколков. Держала себя.

Она смотрела прямо, почти не моргая. Казалось, если моргнёт — всё исчезнет или, наоборот, станет невыносимо реальным. Тело мелко, неумолимо дрожало, и эта дрожь шла не снаружи, а изнутри, поднимаясь из самой глубины, где прячутся самые острые страхи.

Прикусив до боли нижнюю губу, Аля чувствовала, как под рёбрами что‑то скручивается в тугой, колючий узел. Он медленно полз вверх, цепляясь за каждое ребро, подбираясь к сердцу, и стискивая его. А потом выше, к горлу, стягивая глотку так, что даже вдох давался с трудом. Каждый сантиметр этого движения отзывался острой, звенящей тяжестью.

Алина тихо произнесла, не сводя глаз с машины:

— Уезжай.

Она знала, что он смотрит сейчас на неё. Сквозь тонированное стекло, сквозь расстояние, сквозь эту плотную, давящую темноту... он расщеплял её на крупицы, вынимал из неё слой за слоем всё, что она так старательно прятала. И от этого ощущения, от этой невидимой, но физически ощутимой тяжести чужого взгляда ей хотелось одновременно закричать и исчезнуть.

— Уезжай, пожалуйста, — повторила она отчаянно, пытаясь удержать себя на краю и не сорваться вниз.

Гнала прочь мысли о том, что хочет видеть его лицо. Хочет заглянуть в его серые с легким прищуром глаза, прочесть в них хоть что‑то... Но боялась увидеть там то, что сломает её окончательно. И прошептала снова, почти без голоса, одними губами:

— Уезжай, Ивар. Пожалуйста.

Фары внизу вспыхнули. Резко, неожиданно, будто её слова ударили по чему‑то внутри машины, пробуждая механизм. Она выдохнула... ломко, рвано, как будто из груди вытягивали воздух вместе с последними силами.

Машина тихо, почти вкрадчиво сдала назад. Потом плавно, до странности точным, выверенным движением развернулась, будто водитель знал каждый сантиметр асфальта, каждую выбоину, каждый угол двора. И медленно начала движение, покидая двор, и растворяясь в темноте... становясь просто ещё одной тенью среди множества других.

Алина следила за ней, пока силуэт не слился с ночью, пока красный свет задних фар не исчез окончательно, оставив после себя только пустоту и этот тяжёлый, въедающийся в сознание след. Только тогда она опустила руки, которыми до этого сжимала плечи. Пальцы ныли, будто она держала не себя, а что‑то, что отчаянно пыталось вырваться.

Аля шагнула от окна, но ноги всё ещё не слушались. Подошла к раковине, открыла кран, и ледяная вода потекла тонкой, дрожащей струёй. Алина подставила ладонь, набирая немного, и плеснула себе в лицо. Холод ударил по коже, заставляя резко моргнуть и вернуться в собственное тело, которое ещё минуту назад казалось чужим, не принадлежащим ей.

Он жив.

Это раз за разом проносилось в голове, и от этих слов внутри что‑то вздрагивало... не то от облегчения, не то от страха... Казалось, что теперь эта нить, которую она пыталась оборвать, снова натянулась, и по ней бежали не слова и не обещания, а что‑то гораздо более опасное.

Он жив. И, возможно, она больше не сможет делать вид, будто ничего не произошло.

Захар спустился по ступеням, чувствуя, как холод пробирается под куртку и, цепляясь за воротник, скользит по шее. Каждая ступенька отдавалась в подошвах глухим, ровным стуком. Он вышел на улицу и втянул прохладный воздух. Повёл плечами, сбрасывая с себя остатки неловкости, и зашагал в сторону автомобиля.

Перед тем как сесть внутрь, поднял голову, взглянув на окна Навроцкой. Свет горел ровно и ярко, но саму Алину он там не увидел.

Жаль, Лину не увидел. Хотел бы, хоть краем глаза. Хоть на секунду схлестнуться взглядом... но не судьба. Красивая девушка. И храбрая. С улыбкой, которая может растопить айсберг.

Ей нужно держаться от таких как он подальше. И ему...

Знает, проходил.

И потерял. Его любимая женщина и мать его маленьких девочек расплатилась своей жизнью за его грехи. И он не хотел повторения.

И Ивар принял верное решение.

Распахнув дверь внедорожника, он забрался в салон. Тихо простонал, чувствуя тепло. Затем посмотрел на профиль Ивара. Тот сидел неподвижно, глядя на приборную панель, будто в этих цифрах и стрелках искал ответ на задачу, которая никак не складывалась.

— Это тебе, — тихо прохрипел Захар, протягивая яблоко.

Швед перевёл на него задумчивый взгляд... тяжёлый, усталый. Потом скользнул глазами по протянутой руке и задержался на яблоке, будто не сразу понял, что это.

— Ну? — чуть резче, чем хотел, бросил Захар, но в этом «ну» было не раздражение, а, скорее, попытка пробить эту тишину.

Швед коротко усмехнулся и забрал яблоко. Провёл по нему пальцами, слегка сжимая, будто проверяя, настоящее ли оно. А затем убрал в карман куртки... резко, почти небрежно, но в этом жесте было что‑то бережное, словно он прятал не фрукт, а крошечный якорь.

— Не говори ничего. Потом, — произнёс он глухо. Казалось, слова пробивались сквозь что‑то плотное и тяжёлое. Он слегка наклонился к рулю, выглядывая через лобовое стекло, и снова посмотрел на окна Алины.