— О, просыпаться начали, — одноглазый кивнул на ворочавшуюся темноту у бочек. — Холод не тётка, а дядька, всем ссать хочется с утра.

Саркис Чолокян кивнул, промолчав, и пошёл посмотреть — как там жена.

Ствол винтовки не качался. Его держала очень крепкая и уверенная рука.

Морхольд сплюнул, спросил:

— Почему не стреляешь?

Хозяин винтовки, замерший на лыжах прямо напротив, аккуратно поднял оружие вверх. Морхольд, не торопившийся убирать свой ствол, понял сразу несколько моментов.

Человек — одиночка. Следы от лыж за его спиной были одни. Насколько видел глаз. А видел он где-то метров на сто — двести, упираясь в подъем, откуда сам Морхольд недавно спустился.

Человек промышляет непростой работенкой. Такой же, как недавно у самого Морхольда. Странно белолицую голову, висевшую на поясе, прикрученную за длинные волосы к карабинчикам, сложно перепутать с чем-то другим.

И еще…

Человек, незаметно и грамотно подобравшийся к нему, — женщина. Ничем иным объяснить выпуклость на груди не получалось.

— Ты не из Детей.

А голос только подтвердил догадку. Молодой женский голос. Не девочка, но и вряд ли прямо женщина. Лет двадцати двух, не больше.

— Каких детей?

— Зимы, — она не торопилась совсем убирать оружие. — Ты не местный. Местные не спрашивают, каких. Разреши мне проверить остановку.

— На предмет чего?

— Это порядок, — девушка притопнула лыжей, стряхивая снег, — разреши.

— Не заходи внутрь, — Морхольд отодвинулся, давая ей возможность заглянуть и не опасаться его, — у меня там зверушка. Может покусать.

— Не буду. Мне только взглянуть.

Морхольд подождал. Недолго, смотреть особо и не на что.

Девушка повесила СВУ на плечо, повернулась. Откинула капюшон самодельной белой шубы и стянула шерстяной низ, подняла наверх кожаную маску с козырьком над глазами и чем-то прозрачным в щели для глаз.

Молодая. Кожа намазана чем-то, скорее всего жиром, смешанным с какой-то взвесью серого цвета. Из-под мазков проступали веснушки. Лицо… тюркское, тут ошибиться невозможно. Явно тюркское лицо.

— Я Милена.

— А я Морхольд.

— Далеко идешь?

— К Пролетарску.

— По пути. Я против не буду, — тут она улыбнулась. — Патронов нет. Вот и не стреляла, кстати.

— Хорошие дела, — буркнул Морхольд, — искренне рад.

— Заметила твой след где-то часа два назад, пошла по нему. Ты хорошо бегаешь, только что-то с ногами. Хромаешь?

— Со спиной.

Адреналин в крови рассосался, хотя напряжение не отпускало. Казалось бы, все неплохо, девчонка явно не из мимолетных преследователей, а все равно…

— Ты вместо зайцев на людей охотишься?

Она погладила голову.

— Да, охочусь на вот этих тварей.

— Из-за чего?

Она нахмурилась.

— Это личное. Оно тебе важно?

Морхольд пожал плечами.

— Не особо. Я про них мало что знаю. Если поделишься по дороге, буду только рад.

— Поделюсь. — Она кивнула на Жуть, переставшую скалиться из проема и любопытно принюхивающуюся. — Мне бы немного отдохнуть. А потом побежим дальше. К ночи успеем в Гундорово. Или забежим в Орловский. Там у нас есть место, чтобы переждать ночь.

— Заходи.

Морхольд оглянулся, рассматривая окрестности.

— Там нет никого километров на пять, не меньше, — донеслось изнутри остановки, — волки прошли к югу, гонят сайгу. Детей в округе пока нет. А те, с кем ты шел утром, давно ушли по своему пути.

— Ты прямо Чингачгук…

— Кто это?

— Великий Змей, вождь могикан из делаваров.

— Мутант?

— Типа того.

Морхольд забрался внутрь. Огляделся.

Девушка по имени Милена, спокойно скинув лыжи, отдыхала. И ела. Угощая, само собой, Жуть. То ли полоски копченого мяса сыграли роль, то ли пресловутая женская солидарность, но все было тихо и мирно. Благодать, в общем.

— Угощайся, — она подвинула мясо, разложенное на чистом платке, — говядина. Халяль, можно сказать.

— Спасибо, поел.

На всякий случай Морхольд предпочитал не есть предлагаемое другими. Если он влип, так влип, и поганиться человечинкой ему не хотелось. Хотелось верить во что-то хорошее.

— Как хочешь. Далеко идешь?

— Очень. А ты где живешь?

— В Пролетарске. Приезжали с родителями в гости, вроде как. И застряли.

Она терпеливо жевала явно жесткое мясо.

— Перед войной?

— Да.

— И как в Пролетарске? Жить можно?

— Можно. Если не попадаться этим вот уродам.

Голову она не отстегнула. Так и сидела, мотая ею при движении и немного волнуя Жуть.

— У тебя они кого-то забрали?

Милена замерла, глядя перед собой. Ответила не сразу, спокойным и очень ровным голосом.

— Дети Зимы забрали всю мою прошлую жизнь. Всю. И стали новой. Где есть цель.

Морхольд кивнул. Что тут непонятного? Если у девчушки погибли все, много останется, кроме как месть? Вполне себе ясно.

— И давно ты так?

— Смотря чем мерить. Если календарем, не очень. Если кровью и жизнями, до достаточно.

Спокойно, ровно, без надрыва, истерики или хвастовства. Он уважал ее за умения, присущие настоящим аборигенам Севера, так неожиданно понадобившимся на юге страны. А теперь, после такого заявления, уважения прибавилось.

— Может, стоит сейчас выйти?

— Мне надо отдохнуть, — Милена вытянула ноги. — Бежала полночи. И утро еще. Успеем к Орловскому. Час мне нужен, не больше.

Она откинулась на стенку, сняв теплые меховые сапоги, сверху покрытые белой гладкой тканью. Размяла пальцы и вытянула ноги к горячо полыхающей покрышке.

— Мы устроили там место для привала. Вода есть, запас дров, еда. И потом в один переход доберемся куда нам обоим надо.

— Хорошо.

Огонь потрескивал остатками досок. Морхольд, сидя у самого входа, прислушивался к тишине степи. Тишине, не нарушаемой ничем. Даже свистом ветра.

— Требуются офисные сотрудники.

Морхольд вздрогнул, непонимающе уставившись на девушку. А та, водя пальцами по надписям на стене, так же уставилась на него.

— Что это?

— В смысле? — Морхольд удивился, но потом понял. — А, ты про объявление. Это реклама о найме на работу. До Беды люди работали. А офис, ну, как тебе объяснить… вот администрация в Пролетарске есть?

— В Пролетарске есть несколько кланов. А что такое администрация?

— Ну, вот глава клана и есть администрация. Если разбираться, именно так. Вот у главы клана, думаю, есть место, где он сидит. Кабинет, так сказать. Рабочая зона. Вот раньше это и называли офисом. И там работали офисные хомячки.

— Что? — она явно удивилась. — Это же грызуны. Их разве что есть можно.

Морхольд улыбнулся. Да уж, сложно объяснить молодому поколению все эти эвфемизмы.

— Сложно объяснить. Тебе интересно?

Та пожала плечами.

— Не знаю. Для себя, чтобы понимать — что вы там такого просрали. Жили, все хорошо было. Потом… раз, и все вот так, как у меня от рождения практически.

— Это верно, — Морхольд поскреб подбородок через отросшую бороду. — Раньше если кто бороду отпускал, так его считали модником. Или хипстером. А, не обращай внимания, не объяснить. Ты же дитя джунглей почти. Твои-то ровесники двадцать лет назад… вряд ли большинство могло бы столько идти на лыжах по мертвой степи и еще убивать. Хотя, знаешь, целый культ был, выживанцы, блин. Их бы сюда.

Милена не ответила. Задумчиво подтачивала нож, возникший откуда-то из рукава. Или из ножен на голени. Или еще откуда-то, откуда не ожидаешь. И точила она спокойно и уверенно.

Где-то минут через пятнадцать, оторвавшись от занятия, она повернула голову к Морхольду:

— Пора.

Идти вдоль остатков трассы раньше казалось не самой умной идеей. Но так он хотя бы не терял направление. Да и как говорили сталкеры, в Гундоровском хуторе жили люди. Причем жили хорошо. Настолько, что вряд ли встретили бы чужака залпом из стволов или затащили того на ледник для разделки. Часа два назад, отбросив немало снега, Морхольд смог разгрести щит-указатель и порадовался. До Гундоровского, если верить цифрам, оставалось около сотни километров.