Мы вышли во двор, где петух Гаврилы, взъерошенный и негодующий, возвышался на заборе, как памятник самому себе, и орал так, будто его собирались четвертовать. Куры метались по двору, кудахча и роняя перья.

У открытых ворот стояли трое.

Чуть вперёд выдвинулся высокий жилистый мужчина средних лет с всклокоченной тёмной бородой и котомкой за плечами. Одежда на нём висела лохмотьями: рубаха, когда-то бывшая синей, теперь посерела от грязи и была разорвана на плече, штаны держались на честном слове. На ногах стоптанные лапти, подвязанные бечёвкой. Глаза запавшие, но взгляд цепкий, настороженный.

Сбоку и чуть позади мужчины стояла худая, измождённая женщина лет тридцати в рваном платье и сером платке, из-под которого выбивались спутанные русые пряди.

Жещина держала за руку тощего вихрастого мальчонку лет десяти с конопушками на лице. Одет он был в короткие портки и рубаху не по размеру, а его живые, шныряющие по сторонам с жадным любопытством глаза, выдавали в нём шебутную и неугомонную натуру.

А перед ними, захлёбываясь лаем и припадая на передние лапы, крутилась тощая собака. Молодая, похожая на лайку, хвост закручен в баранку, вся чёрная, но лапы белые, будто в носках, и такая же белая манишка на груди. Собака старательно облаивала и петуха, и кур, и нас заодно.

Угрозы нет, беженцы, скитальцы. Я убрал руку с меча и пристально посмотрел прямо на собаку.

«Иди сюда, хорошая, — послал я мысли лайке. — Иди, не бойся. Угощу.»

Собака тут же перестала лаять, повернулась ко мне и, виляя хвостом, сделала несколько шагов в мою сторону. Потом, осмелев, подбежала вплотную и уткнулась мокрым носом мне в ладонь, часто дыша и заглядывая в глаза.

— Ну-ну, хорошая, — я присел на корточки, достал кусок хлеба из кармана и протянул собаке.

Пёс взял хлеб деликатно, одними губами, и тут же проглотил, не переставая вилять хвостом. А я только сейчас понял, что я взял хлеб со стола, как будто заранее зная, что он мне пригодится. Интуиция или это как-то связано с моими ментальными способностями?

— Вот те раз, — раздался сзади удивлённый голос Гаврилы. — А пёс-то сразу признал барона нашего! Мда… Я таких, как его благородие людей знаю: к ним и удача завсегда, и зверь тянется, и земля родит, и Кедр сразу нашёлся, как только барон приехал. Так что вы, люди добрые, барону нашему кланяйтесь.

Я выпрямился и обратился к пришлым спокойным, властным голосом:

— Я барон Павел Владимирович Оболенский, владелец этих земель. Кто вы, откуда и как зовут?

Мужчина вздрогнул, словно очнувшись, и шагнул вперёд, чуть заслоняя собой жену и мальчика.

— Здравия желаю, ваше благородие, — произнёс он глухим голосом, кланяясь в ноги, потом представился: — Василий я, Пономарёв фамилия, дровосек. Это жена моя, Лена, она швеей когда-то работала, а это сын наш, Прошка. — Мальчишка при звуке своего имени дёрнул головой, сверкнул глазами и чуть вытянулся, будто его на смотре представили. — А собака… — Василий замялся, — собака не наша. Приблудилась по дороге, третий день за нами идёт. Лена дала ей кость, она и увязалась.

— Ну и откуда вы? — спросил я, гладя собаку.

— Мы в Томилово жили, — ответила Лена мягким и певучим голосом, не поднимая глаз. — Хозяйство какое-никакое было, пока не пришло оно.

— Оно? — переспросил Андрей, подаваясь вперёд.

— Чудище, — прошептала Лена, хмуря брови. — Из леса вышло. Здоровенное… как бревно шестиногое, высотой с человека. Ноги как у паука, толстые, мохнатые, передвигается, как ящерица. И морда у него… — она запнулась, подбирая слова, — уродливая, с одним глазом огромным, на длинной-длинной шее.

— Гуцуп это, — выдохнул Андрей и обернулся ко мне. — Ваше благородие, это точно гуцуп, порождение Хаоса, третий ранг.

Я молча кивнул, подтверждая, и все мужики уважительно глянули на нас.

— Разворотило всю деревню, — глухо продолжил Василий, сжимая кулаки. — Кто успел, те в лес убежали, кто не успел, тех, — он осёкся, глядя в землю. — Мы в землянке жили после того. Две недели. Потом припасы кончились, пошли куда глаза глядят. Думали, всё, смерть в лесу примем. А тут вы.

Всё понятно. Так, дровосек — это хорошо, и швея не лишней будет. Да и мальчонку с собакой к делу приобщим. Но не это главное, надо по-человечески помочь людям, попавшим в беду.

— Ну что же. Вижу, что идти вам некуда, — сказал я, обводя взглядом всю троицу и задерживаясь на мальчишке, который дырявил глазами мой меч. — Добро пожаловать в Дубровку. Крышу над головой дадим, накормим, от тварей защитим.

Василий поднял на меня взгляд, хотел что-то сказать, но его голос перехватило, и он лишь коротко кивнул, сглатывая слюну. А Лена тихо заплакала, уткнувшись лицом в плечо мужа.

— Ну всё, всё, — засуетилась Настя, которая вместе с другими женщинами уже вышла во двор и теперь пробиралась к пришлым, расталкивая мужиков. — Чего стоим, чего ждём? Люди с дороги, голодные, холодные. Леночка, пойдём, пойдём, милая, я тебя в баньку свожу, у нас бочка с тёплой водой есть, отмоем тебя, одежду чистую дадим. И мальчонка твой помоется, и муж. Вы не стесняйтесь, мы люди простые, сами такое пережили.

Настя уже подхватила Елену под руку и почти тащила её к своему дому, когда в разговор решительно вступила жена старосты, уперев руки в бока.

— У нас пускай пока поживут, — твёрдо сказала она, кинув на Гаврилу быстрый взгляд. — Места у нас с Гаврилой хватит. Дети наши ведь помещались, пока не уехали, и вы поместитесь.

Гаврила напрягся и медленно повернулся к жене.

— Марина, — строго произнёс он, хмуря брови. — Ты, конечно, женщина хозяйственная и добрая, спору нет. Но кто у нас будет жить и где — это сначала барон решает, а потом я, как староста. А не ты единолично, перед всем народом, не спросивши ни меня, ни его благородие.

Марина замерла. Румянец на её щеках сменился бледностью, а руки, только что упёртые в бока, безвольно опустились. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но, встретив взгляд мужа, передумала и лишь молча кивнула, отступая на полшага назад.

Я усмехнулся. Вечная борьба за власть в семье. Гаврила сейчас не столько жену осадил, сколько восстановил пошатнувшийся авторитет главы семьи и старосты. Ну что ж, пусть. Вмешиваться не буду, сами разберутся у кого будут жить.

— Не нужно споров, — подал голос Василий, выступая вперёд и чуть придерживая жену за плечо. — Мы люди простые, не избалованные. Можем и в сарае каком перебиться, пока не обустроимся. Нам не привыкать.

— Да не в этом дело, — отмахнулся Гаврила и его тон сразу смягчился. Он вздохнул и погладил бороду. — Живите у нас, конечно. Места и правда хватит. А я что, я не изверг. Просто порядок должен быть, — староста покосился на жену. — Вон столовую за два дня поставили, и вам дом быстро справим.

Лена, сжимавшая в руках узелок с пожитками, подняла на Гаврилу глаза и впервые за вечер робко улыбнулась.

— У вас столовая? — переспросила она, переглядываясь с мужем. Видимо, идея собственного дома им пришлась по душе. — Я помочь могу. По хозяйству, по кухне. Что скажете, всё сделаю. И готовить умею, и шить.

Тут оживилась Настя:

— Шить умеешь? У меня ткань есть, сможешь помочь сарафан сшить?

— Ну конечно помогу! — с готовностью ответила Лена. — И занавески для столовой могу сшить и скатерть обметать.

Пока мужики, отложив копья и топоры, знакомились с Василием с Прошкой, Лиля и Оля добрались до собаки. Лайка, наевшись хлеба и получив от меня порцию мысленного тепла, теперь разлеглась на траве, подставив пузо для чесания.

— Хорошая собачка, — приговаривала Лиля, почёсывая пса за ухом. — Красивая, чёрненькая, лапки в носочках. Ты чья? Ничья? Будешь нашей?

Собака, совершенно разомлевшая от ласки, перевернулась на спину и задрала лапы. Оля, робея, протянула руку и коснулась белой манишки. Пёс извернулся и лизнул её в нос, и Оля захихикала, утираясь рукавом.

— А как зовут пёсика? — спросила Лиля, оборачиваясь ко мне.

— Как пса назовёшь, так он и служить будет, — ответил я, подымаясь на ноги и на ходу придумывая имя животному. — Назовём Верным, будет наш дом охранять и с нами на охоту ходить. Верный, слышишь меня?