Мэйфлауэр вошел в комнату, как призрак грядущего Рождества, только в два раза худощавее и вполовину веселее. Он казался суровым даже больше, чем обычно.

— Гримсби — сказал он, просто кивнув в знак приветствия.

— Привет, Стретч — сказал Гримсби, выпрямляясь и наклоняя голову в сторону Мэйфлауэра, стараясь не выдать своего разочарования другу — С тобой все в порядке?

Охотник проигнорировал его вопрос и взглянул на стопку писем на столе.

— Слышал, ты сегодня утром был у Рейн.

Гримсби знал, что лучше не настаивать на своем вопросе. Лес ответит в свое время.

— Да — сказал он, вытирая ладони тряпкой, прежде чем бросить её на стол, совершенно почерневшую.

— На этот раз она с тобой заговорила? — спросил он.

Мэйфлауэр хорошо знал, что Рейн всячески препятствовала Гримсби, пока тот не перестал навещать ее. Охотник лучше, чем кто-либо другой, понимал, что Гримсби чувствует вину за то, что с ней случилось. Несмотря на это, она попросила его никому не говорить о их встрече.

В том числе и Мэйфлауэру.

Гримсби почувствовал, как у него пересохло во рту при мысли о том, что ему придется скрывать это от своего партнера, но он обещал. Возможно, когда он точно поймет, что происходит, он сможет довериться ему.

Но не сейчас.

— Она, э-э, она это сделала, да — наконец сказал он.

— И что же? — Спросил Мэйфлауэр. Трудно было сказать, был ли его тон подозрительным или просто, ну, просто обычным для Охотника.

— Она получила специальное разрешение оставаться здесь, в департаменте, а не в своей камере в лечебнице. Пользоваться библиотекой и все такое.

— Значит, она все еще заключенная.

Гримсби почувствовал, как к горлу подступают отвращение и стыд.

— Да, да, наверное, так и есть. И это моя вина. Я разрушил её жизнь.

— У нее не было бы жизни, если бы не ты — сказал Мэйфлауэр. Он говорил спокойно, но в его тихом тоне чувствовалась напряженность.

Гримсби, тем временем, не удержался и повысил голос.

— И у нее все еще было бы и то, и другое, если бы я не был таким... — Он замолчал, уставившись на свою левую руку.

Он не договорил. Кем он вообще был?

Слабым, подумал он. Я слаб.

Мэйфлауэр позволил комнате надолго затихнуть. Затем он указал на теннисные мячи.

— Итак, вы решили попрактиковаться в подаче?

Гримсби удержался от резкого ответа. Вместо этого он взял себя в руки и сделал глубокий вдох через нос.

— Скорее, испытываешь мое терпение — сказал он — Я подумал, что если я не могу придумать новое заклинание, то, по крайней мере, могу попытаться понять, как я справился с тем проклятым заклинанием, когда был проклят.

— Не повезло?

— Ничего не могу найти. В этом нет никакого смысла — сказал Гримсби, облокачиваясь на край тяжелого стола и скрещивая руки на груди — Я имею в виду, я уже применял заклинание бармаглота раньше! Но именно тогда у меня появился гвоздь, из-за которого моя магия перестала работать. Без этого все будет совсем по-другому.

— Может быть, причиной был гвоздь? — Предположил Мэйфлауэр, хотя в его тоне чувствовалась нерешительность. Что-то еще, казалось, грызло его, хотя он, казалось, не был готов затронуть эту тему.

Гримсби по-прежнему не допытывался.

Его терпение было на исходе, но он всегда мог добавить немного для Мэйфлауэра.

В ответ он покачал головой.

— Нет, по крайней мере, я так не думаю. Это было больше похоже на зеркало, чем на увеличительное стекло. Но я так привык делать это задом наперед, что не могу сделать это вперед.

Мэйфлауэр рассеянно кивнул, но Гримсби мог поклясться, что на самом деле он не слушал. Вместо этого он уставился на прожилки из покрытого шрамами и опаленного серебра, которые пронизывали стены.

Гримсби не сводил с него глаз до тех пор, пока не понял, что тишина невыносима.

— Лес — сказал он — что ты здесь делаешь?

Мэйфлауэр только кивнул, словно соглашаясь с тем, что Гримсби сменил тему.

— Мне... нужна твоя помощь.

Гримсби выпрямился.

Мэйфлауэр почти всегда был прямолинеен, за исключением тех случаев, когда ему требовалась помощь.

В большинстве случаев Гримсби полагал, что Охотник скорее предпочтет быть сломленным и истекать кровью, чем просить кого-либо о чем-либо. На самом деле, он и сам иногда видел это. Если он спрашивал прямо, это могло означать только одно.

Что-то было не так.

— Все в порядке? — Спросил Гримсби.

Охотник сидел тихо, так тихо, что комната, казалось, отражала его, так что единственным звуком было тихое журчание воды под ними.

— Нет — наконец сказал он.

Гримсби захотелось задать вопросы, выяснить, что случилось и как лучше всего помочь своему другу.

Вместо этого он просто схватил свою куртку.

— Хорошо — сказал он — Пошли.

Мэйфлауэр кивнул. Это было самое близкое к благодарности, на что только мог рассчитывать Гримсби.

И этого было достаточно.

Охотник первым вышел из комнаты заклинаний, и Гримсби поспешил за ним. Коридор, по которому они шли, был выложен тяжелым красным кирпичом, но другие секции подземных сооружений были построены из кирпича разных периодов истории города. Бостон был одним из старейших городов в Штатах, и его неоднократно перестраивали, оставляя после себя лабиринт заброшенных туннелей метро, заброшенных инженерных переходов и подземных коллекторов.

И подземный департамент не был исключением.

Здесь, однако, они были переоборудованы во множество защищенных помещений, от тренировочных залов до комнат наблюдения и других мест, на доступ к которым у него не было допуска, или, возможно, даже не было сведений о них.

Мало кто из персонала проходил по этим коридорам, а те, кто проходил, двигались целеустремленно. Двое аудиторов разговаривали вполголоса, направляясь к залам заклинаний, и, проходя мимо, коротко кивнули Гримсби и Мэйфлауэр. За ними следовал фамильяр, похожий на зайца, чьи металлические лапы скользили по полированному бетонному полу. Он ненадолго остановился, чтобы посмотреть на Гримсби, его уши из плетеной кожи подергивались на выбеленном черепе.

Гримсби подавил дрожь. Животные-фамильяры были обычным явлением в Департаменте; многие ведьмы даже держали их в качестве компаньонов, как, например, фамильяр Мансграф, с которым он сталкивался в прошлом.

Но это были простые существа, животные.

Их человеческие двойники, однако, были намного, намного ужаснее, и его собственный опыт общения с ними год назад все еще появлялся в его ночных кошмарах, хотя, к счастью, они стали встречаться реже.

По крайней мере, за исключением Черного Черепа, хранителя, который лично преследовал его.

Воспоминание об этом обугленном черепе до сих пор часто будило его среди ночи.

К счастью, Черный Череп был мертв.

— Определенно, определенно мертв — пробормотал он, чувствуя, что, если произнести это вслух, это будет более правдоподобно.

Мэйфлауэр взглянул на него, когда они дошли до конца коридора, но не стала допытываться. Здесь коридор разветвлялся на три соответствующих крыла отдела наверху: оперативное, исследовательское и логистическое. Каждое из них медленно поднималось вверх.

Четвертый коридор, однако, вел вниз.

— Ты когда-нибудь были там?—спросил он Мэйфлауэра, указывая на последнее.

— В реликварий? — переспросил Охотник — Для меня там не так уж много интересного. Мансграф, однако, практически жила там. Однажды департаменту пришлось вытаскивать её оттуда из-за какой-то навязчивой идеи.

— Я слышал, что это место непроницаемо. Ничто не может проникнуть сюда так, как волшебный Форт-Нокс.

— Лучше бы так и было — проворчал Охотник — Это на волосок от волшебного Чернобыля — сказал он — Если ты думаешь, что в логове Мансграф есть что-то темное, то в реликварии все так же плохо, если не хуже. И они не пользуются хранилищами.

— Почему нет?

Он покачал головой, провожая взглядом проходившего мимо агента и ожидая, пока она отойдет за пределы слышимости.