121 У них к молве, не к правде ухо чутко, И мненьем прочих каждый убежден, Не слушая искусства и рассудка. 124 «Таков для многих старых был Гвиттон [950], Из уст в уста единственно прославлен, Покуда не был многими сражен. 127 Но раз тебе простор столь дивный явлен, Что ты волен к обители взойти, К той, где Христос игуменом поставлен, 130 Там за меня из «Отче наш» прочти Все то, что нужно здешнему народу, Который в грех уже нельзя ввести». 133 Затем, — быть может, чтобы дать свободу Другим идущим, — он исчез в огне, Подобно рыбе, уходящей в воду. 136 Я подошел к указанному мне, Сказав, что вряд ли я чье имя в мире Так приютил бы в тайной глубине. 139 Он начал так, шагая в знойном вире: «Tan m'abellis vostre cortes deman, Qu'ieu no me puesc ni voill a vos cobrire. 142 Ieu sui Arnaut, que plor e vau cantan; Consiros vei la passada folor, E vei jausen lo joi qu'esper, denan. 145 Ara vos prec, per aquella valor Que vos guida al som de l'escalina, Sovenha vos a temps de ma dolor!» [951] 148 И скрылся там, где скверну жжет пучина. Песнь двадцать седьмая
Круг седьмой (окончание) — Восхождение к Земному Раю 1 Так, чтоб ударить первыми лучами В те страны, где его творец угас, Меж тем как Эбро льется под Весами, 4 А волны в Ганге жжет полдневный час, Стояло солнце; меркнул день, сгорая, [952]Когда господень ангел встретил нас. 7 «Beati mundo corde!» [953]воспевая Звучней, чем песни на земле звучны, Он высился вне пламени, у края. 10 «Святые души, вы пройти должны Укус огня; идите в жгучем зное И слушайте напев с той стороны!» 13 Он подал нам напутствие такое, И, слыша эту речь, я стал как тот, Кто будет в недро погружен земное. 16 Я, руки сжав и наклонясь вперед, Смотрел в огонь, и в памяти ожили Тела людей, которых пламя жжет. 19 Тогда ко мне поэты обратили Свой взгляд. «Мой сын, переступи порог: Здесь мука, но не смерть, — сказал Вергилий. — 22 Ты — вспомни, вспомни!.. Если я помог Тебе спуститься вглубь на Герионе, Мне ль не помочь, когда к нам ближе бог? 25 И знай, что если б в этом жгучем лоне Ты хоть тысячелетие провел, Ты не был бы и на волос в уроне. 28 И если б ты проверить предпочел, Что я не обманул тебя нимало, Стань у огня и поднеси подол. 31 Отбрось, отбрось все, что твой дух сковало! Взгляни — и шествуй смелою стопой!» А я не шел, как совесть ни взывала. 34 При виде черствой косности такой Он, чуть смущенный, молвил: «Сын, ведь это Стена меж Беатриче и тобой». 37 Как очи, угасавшие для света, На имя Фисбы приоткрыл Пирам Под тутом, ставшим кровяного цвета, [954] 40 Так, умягчен и больше не упрям, Я взор к нему направил молчаливый, Услышав имя, милое мечтам. 43 А он, кивнув, сказал: «Ну как, ленивый? Чего мы ждем?» И улыбнулся мне, Как мальчику, прельстившемуся сливой. 46 И он передо мной исчез в огне, Прося, чтоб Стаций третьим шел, доныне Деливший нас в пути по крутизне. 49 Вступив, я был бы рад остыть в пучине Кипящего стекла, настолько злей Был непомерный зной посередине. вернуться Гвиттон— то есть Гвиттоне д'Ареццо (см. прим. Ч., XXIV, 56). вернуться Арнальд отвечает на провансальском языке. Перевод стихов: «Столь дорог мне учтивый ваш привет, Что сердце вам я рад открыть всех шире. Здесь плачет и поет, огнем одет, Арнальд, который видит в прошлом тьму, Но впереди, ликуя, видит свет. Он просит вас, затем что одному Вам невозбранно горная вершина, Не забывать, как тягостно ему!» вернуться На горе Чистилища близилась ночь, и солнце клонилось к закату, готовясь «ударить первыми лучами в те страны», где расположен Иерусалим. В этот час в Испании, где льется Эбро, небесный меридиан занят созвездием Весов, и там полночь, а над волнами Ганга— полдень (см. прим. Ч., II, 1–3; 4–6). вернуться «Beati mundo corde!» (лат.)— «Блаженны чистые сердцем!» вернуться Юноша Пирам, думая, что его возлюбленную Фисбурастерзала львица, заколол себя мечом. На зов подоспевшей Фисбы он в последний раз открыл глаза. Тутовое дерево, обрызганное кровью Пирама, налилось красным соком, и ягоды его почернели (Метам., IV, 55-166). |
