64 Душа и раньше хочет; но строптив Внушенный божьей правдой, против воли, Позыв страдать, как был грешить позыв. 67 И я, простертый в этой скорбной боли Пятьсот и больше лет, изведал вдруг Свободное желанье лучшей доли. 70 Вот отчего все дрогнуло вокруг, И духи песнью славили гремящей Того, кто да избавит их от мук». 73 Так он сказал; и так как пить тем слаще, Чем жгучей жажду нам пришлось терпеть, Скажу ль, как мне был в помощь говорящий? 76 И мудрый вождь: «Теперь я вижу сеть, Вас взявшую, и как разъять тенета, Что зыблет гору и велит вам петь. 79 Но кем ты был — узнать моя забота, И почему века, за годом год, Ты здесь лежал — не дашь ли мне отчета?» 82 «В те дни, когда всесильный царь высот Помог, чтоб добрый Тит отмстил за раны, Кровь из которых продал Искарьот, [860]— 85 Ответил дух, — я оглашал те страны Прочнейшим и славнейшим из имен, [861]К спасению тогда еще не званный. 88 Моих дыханий был так сладок звон, Что мною, толосатом [862], Рим пленился, И в Риме я был миртом осенен. 91 В земных народах Стаций не забылся. Воспеты мной и Фивы и Ахилл, Но под второю ношей я свалился. [863] 94 В меня, как семя, искру заронил Божественный огонь, меня жививший, Который тысячи воспламенил; 97 Я говорю об Энеиде, бывшей И матерью, и мамкою моей, И все, что труд мой весит, мне внушившей. 100 За то, чтоб жить, когда среди людей Был жив Вергилий, я бы рад в изгнанье [864]Провесть хоть солнце [865]свыше должных дней». 103 Вергилий на меня взглянул в молчанье, И вид его сказал: «Будь молчалив!» Но ведь не все возможно при желанье. 106 Улыбку и слезу родит порыв Душевной страсти, трудно одолимый Усильем воли, если кто правдив. 109 Я не сдержал улыбки еле зримой; Дух замолчал, чтоб мне в глаза взглянуть, Где ярче виден помысел таимый. 112 «Да завершишь добром свой тяжкий путь! — Сказал он мне. — Но что в себе хоронит Твой смех, успевший только что мелькнуть?» 115 И вот меня две силы розно клонят: Здесь я к молчанью, там я понужден К ответу; я вздыхаю, и я понят 118 Учителем. «Я вижу — ты смущен. Ответь ему, а то его тревожит Неведенье», — так мне промолвил он. 121 И я: «Моей улыбке ты, быть может, Дивишься, древний дух. Так будь готов, Что удивленье речь моя умножит. 124 Тот, кто ведет мой взор чредой кругов, И есть Вергилий, мощи той основа, С какой ты пел про смертных и богов. 127 К моей улыбке не было иного, Поверь мне, повода, чем миг назад О нем тобою сказанное слово». 130 Уже упав к его ногам, он рад Их был обнять; но вождь мой, отстраняя: «Оставь! Ты тень и видишь тень, мой брат». 133 «Смотри, как знойно, — молвил тот, вставая, — Моя любовь меня к тебе влекла, Когда, ничтожность нашу забывая, 136 Я тени принимаю за тела». Песнь двадцать вторая
Восхождение в круг шестой — Круг шестой — Чревоугодники 1 Уже был ангел далеко за нами, Тот ангел, что послал нас в круг шестой, Еще рубец смахнув с меня крылами; 4 И тех, кто правды восхотел святой, Назвал блаженными, и прозвучало Лишь «sitiunt» [866]— и только — в речи той; вернуться Добрый Тит отмстил… — Тит, сын и наследник императора Веспасиана, разрушил Иерусалим в 70 г. (см. прим. Р., VI, 88–93). вернуться Прочнейшим и славнейшим из имен— то есть именем поэта. вернуться Толосатом— то есть уроженцем Толосы (ныне Тулуза) в Галлии. На самом деле Стаций родился в Неаполе, но в средние века его смешивали с толосанским ритором Луцием Стацием Урсулом. вернуться Но под второю ношей я свалился — Стаций умер, не дописав своей второй поэмы, «Ахиллеиды». |
