112 Я, правда, раз ему сказал, шутя: «Я и полет по воздуху изведал»; А он, живой и глупый, как дитя, 115 Просил его наставить; так как Дедал Не вышел из него, то тот, кому Он был как сын, меня сожженью предал. 118 Но я алхимик был, и потому Минос, который ввек не ошибется, Меня послал в десятую тюрьму». [426] 121 И я поэту: «Где еще найдется Народ беспутней сьенцев? И самим Французам с ними нелегко бороться!» 124 Тогда другой лишавый, [427]рядом с ним, Откликнулся: «За исключеньем Стрикки, Умевшего в расходах быть скупым; [428] 127 И Никколо, любителя гвоздики, Которую он первый насадил В саду, принесшем урожай великий; [429] 130 И дружества [430], в котором прокутил Ашанский Качча [431]и сады, и чащи, А Аббальято [432]разум истощил. 133 И чтоб ты знал, кто я, с тобой трунящий Над сьенцами, всмотрись в мои черты И убедись, что этот дух скорбящий — 136 Капоккьо, тот, что в мире суеты Алхимией подделывал металлы; Я, как ты помнишь, если это ты, 139 Искусник в обезьянстве был немалый». [433] Песнь тридцатая
Круг восьмой — Десятый ров (окончание) — Поддельщики людей, денег и слов 1 В те дни, когда Юнона воспылала Из-за Семелы гневом на фивян, Как многократно это показала, — 4 На разум Афаманта пал туман, И, на руках увидев у царицы Своих сынов, безумством обуян, 7 Царь закричал: «Поставим сеть для львицы Со львятами и путь им преградим!» — И, простирая когти хищной птицы, 10 Схватил Леарха, размахнулся им И раздробил младенца о каменья; Мать утопилась вместе со вторым. [434] 13 И в дни, когда с вершины дерзновенья Фортуна Трою свергла в глубину И сгинули владетель и владенья, 16 Гекуба, в горе, в бедствиях, в плену, Увидев Поликсену умерщвленной, А там, где море в берег бьет волну, 19 Труп Полидора, страшно искаженный, Залаяла, как пес, от боли взвыв: Не устоял рассудок потрясенный. [435] 22 Но ни троянский гнев, ни ярость Фив Свирепей не являли исступлений, Зверям иль людям тело изъязвив, [436] 25 Чем предо мной две бледных голых тени, [437]Которые, кусая всех кругом, Неслись, как боров, поломавший сени. 28 Одна Капоккьо [438]в шею вгрызлась ртом И с ним помчалась; испуская крики, Он скреб о жесткий камень животом. 31 Дрожа всем телом: «Это Джанни Скикки [439], — Промолвил аретинец [440]. — Всем постыл, Он донимает всех, такой вот дикий». 34 «О, чтоб другой тебя не укусил! Пока он здесь, дай мне ответ нетрудный, Скажи, кто он», — его я попросил. 37 Он молвил: «Это Мирры безрассудной Старинный дух, той, что плотских утех С родным отцом искала в страсти блудной, 40 Она такой же с ним свершила грех, Себя подделав и обману рада, [441]Как тот, кто там бежит, терзая всех, вернуться Я из Ареццо — Говорящий — алхимик Гриффолино, родом аретинец. Он сказал простоватому Альберо, не то сыну, не то любимцу епископа Сьены, что умеет летать по воздуху, и тот просил Гриффолино обучить его этому искусству. Так как Дедал(см. прим. А., XVII, 109–111) не вышел из него, а Гриффолино успел нажиться на уроках, рассерженный Альберо обвинил своего учителя в безбожии, и епископ сьенский сжег его на костре как еретика, то есть не за то, за чтоон оказался в царстве теней, потому что Минос, зная, в чем Гриффолино виновен, осудил его как алхимика и послал в десятый ров Злых Щелей. Алхимия считалась дозволенным искусством, но Гриффолино, очевидно, злоупотреблял ею для подделки металлов (ср. ст. 137). вернуться Другой лишавый— алхимик Капоккьо (ст. 136), сидевший «спина к спине» с Гриффолино (ст. 73). вернуться Стрикка— вероятно, Стрикка деи Салимбени, брат Никколо (ст. 127), промотавший отцовское наследство. вернуться Никколó— Никколó деи Салимбени (по другим сведениям — деи Бонсиньори). Он ввел обычай жарить дичь на угольях гвоздики(цветочные почки гвоздичного дерева). В этом смысле он первый насадил ее в саду(то есть в кругах сьенских гастрономов), принесшем урожай великий(ибо обычай этот там привился). вернуться Дружество, к которому принадлежали Стрикка и Никколó, называлось «расточительным дружеством» и состояло из двенадцати молодых сьенцев, решивших прокутить свои богатства. В их числе был Лано, попавший в Ад в качестве мота (А., XIII, 120). вернуться Ашанский Качча— Качча деи Шаленги, уроженец Ашано. вернуться Аббальято— Бартоломео деи Фолькаккьери, прозванный Аbbagliato, то есть «ослепленный, омраченный». вернуться Капоккьо, сожженный в Сьене в 1293 г., был школьным товарищем Данте. Он обладал удивительным даром подражания. вернуться Юнона воспылала… гневом на фивян— потому что Юпитер полюбил Семелу, дочь фиванского царя Кадма. Приняв образ ее кормилицы, она подала ей совет упросить Юпитера явиться ей во всей его славе, и это зрелище испепелило Семелу (Р., XXI, 5–6). Затем она обратила свою месть на Ино, сестру Семелы, вскормившую ее сына Вакха. Она ввергла в безумие мужа Ино, орхоменского царя Афаманта, и тот, приняв свою жену и сыновей за львицу и львят, размозжил о камень одного из них, Леарха. С другим младенцем, Меликертом, обезумевшая Ино бросилась в море (Метам., III, 259–317; IV, 416–529). вернуться Гекуба— вдова троянского царя Приама. Когда погибли Троя и Приам, Гекубе, в пленуу греков, довелось увидеть умерщвление своей дочери Поликсены, принесенной в жертву тени Ахилла, и найти на морском берегу трупсвоего последнего сына Полидора. Приам доверил его фракийскому царю Полиместору, но тот убил его, чтобы завладеть привезенными им сокровищами. Гекуба вырвала убийце глаза, но от пережитых потрясений сошла с ума и залаяла, как пес(Метам., XIII, 404–575). вернуться Но ни троянский гнев, ни ярость Фив— то есть ни гнев Гекубы, ни ярость Афаманта. вернуться Две бледных голых тени— Джанни Скикки (ст. 31) и Мирра (ст. 37), поддельщики людей, то есть выдававшие себя за других. вернуться Джанни Скикки— см. прим. 25 и 42–45. вернуться Аретинец— Триффолино (А., XXIX, 109–120 и прим.). вернуться Мирра(см. прим. 25), дочь Кинира, кипрского царя, воспылала грешной любовью к своему отцу и, пользуясь чужим именем и темнотой, утоляла свою страсть. Отец, раскрыв обман, хотел ее убить, но Мирре удалось бежать. Боги, по ее просьбе, превратили ее в мирровое дерево (Метам., XV 298–524). |
