Двое бандитов, сообразив, что главный зал фабрики превратился в настоящую мясорубку, метнулись вглубь цеха – к люкам, где находился выход в старые дренажные коммуникации.

Я рванул следом за бандитами, не обращая внимания на свистевшие вокруг пули, и заскочил в люк, оставленный открытым беглецами. Меня обдало застоявшейся вонью стухшей воды и слабым запахом химии. Диверсанты бежали впереди, метрах в двадцати – я увидел мелькающие тени беглецов, спотыкающихся о кучи мусора. За мной в канализацию заскочили двое оперативников Иванова.

– Стоять! – эхом разнеслось под сводами подземелья, а темноту прошил луч карманного фонарика, включенного одним из бойцов.

В ответ раздались сухие хлопки выстрелов. Пули взвизгнули над головой, рикошетя и высекая искры из старой каменной кладки. Я прижался спиной к сырой стенке коллектора, стреляя в ответ. Тусклый свет фонарика выхватывал из темноты мокрые кирпичные своды и мутную жижу по щиколотку.

– Фонарь погаси! – шепнул я бойцу. – Эти твари на свет палят.

Оперативник кивнул и тут же погасил лампу. Мы осторожно двинулись в темноте, стараясь не шуметь. Метров через пятьдесят тоннель разветвился. Я тихо поднял руку, показывая налево – там в слое грязи виднелись свежие следы. Это «рукав» канализации был куда уже. И своды здесь были ниже, пришлось даже пригнуться.

Метров через тридцать мы их нагнали: Фича и какой‑то коренастый уголовник стояли у массивной ржавой решётки, намертво вделанной в каменную кладку. Фича неровно дёргал её руками, а коренастый настороженно вглядывался в темноту, пытаясь уловить наше присутствие.

Прижавшись к стене, я крикнул:

– Бросай стволы! И выходи по одному с поднятыми руками!

Коренастый дёрнулся, разом всадив в темноту остаток обоймы. Мой «ТТ» коротко плюнул дважды на свет выстрелов диверсанта. Коренастый дёрнулся, выпуская оружие и складываясь пополам. А выстрелы оперативников его окончательно добили.

– Сдохните, легавые! – заверещал Фича, выхватывая из кармана гранату.

– Фича, не дури! – рявкнул я, стараясь, чтобы голос звучал максимально убедительно. Я вспомнил, что за рацию у диверсантов отвечал именно он. Значит, Фича знал все шифры‑коды‑частоты всю ту «кухню», с которой можно устроить с немцами настоящую «игру». – Сдашься – глядишь, и поживёшь еще!

Фича замер, сжимая в потной ладони холодную сталь «лимонки». В тусклом свете, пробивающемся откуда‑то сверху из вентиляционного колодца, его худое лицо с тонкими пальцами пианиста исказилось от злобы и отчаяния.

– А с хрена ли мне сдаваться, мусорок⁈ – взвизгнул он в ответ, и голос его противно задрожал. – Вы меня всё одно к стенке поставите! А так я хоть кого‑никого с собой на тот свет прихвачу!

– Фича, слушай меня внимательно! – крикнул я, стараясь убедить диверсанта сдаться. – Я тебе слово даю, если будешь сотрудничать – останешься живым! Не поставят тебя к стенке – слишком ты ценный кадр! Сам подумай, чего тебе терять? А так – шанс…

– Сдаюсь… – после секундных раздумий глухо произнёс уголовник, поднимая обе руки над головой. Правда, в одной руке у него была граната, а во второй – пистолет.

– Молодец, Фича! – произнёс я, подходя к диверсанту. – Правильное решение!

Уголовник сплюнул, сунул гранату и пистолет подошедшим оперативникам, но промолчал. Его тонкие пальцы пианиста нервно подрагивали, когда оперативники защелкнули наручники на его руках.

– Возвращаемся! – скомандовал я.

Когда мы выбрались из люка в цех с дубильными чанами, бой уже был окончен. Тела диверсантов лежали повсюду. Пороховой дым медленно оседал, пробиваемый косыми лучами света, бьющими из высоко расположенных окон. Где‑то тихо стонал раненый – наш боец или бандит, я не разобрал сразу.

Подполковник Иванов стоял посреди цеха, заложив руки за спину. Его гимнастёрка была забрызгана кровью, на левой щеке чернела свежая ссадина, но сам он, похоже, не пострадал. Увидев нас, он коротко кивнул.

– Живым взяли? – бросил он, глядя на скрученного Фичу. – Зря – всё равно к стенке поставим…

– А вот с этим, товарищ подполковник, – произнёс я, подходя ближе, – советую подождать. Это – радист группы, знающий все коды и шифры и имеющий свой индивидуальный почерк радиста, который хорошо знали в Абвере…

– Ты думаешь, его можно использовать? – произнёс Иванов, отведя меня в сторону.

– Пообещайте ему жизнь, и он пойдет на всё. А мы очень много сможем узнать… Чёрт! Рация хоть уцелела? – Я метнулся к штабной каморке, основательно попорченной пулями.

Рванул дверь, а после выдохнул с облегчением – рация была цела, как и все остальные. Иванов тоже заглянул внутрь, увидел целую рацию и в его холодных глазах промелькнуло что‑то похожее на уважение.

– Рация цела, товарищ подполковник, – доложил я, поворачиваясь к Иванову. – И шифровальные таблицы, похоже, тоже. Смотрите.

Я указал на стол, заваленный бумагами. Рядом с рацией лежали толстые тетради в клеёнчатых обложках, исписанные цифровыми комбинациями. Иванов наклонился, бегло просмотрел одну из них и коротко кивнул.

– Отлично! – довольно воскликнул он. – Пусть поживёт… пока…

Подполковник повернулся к командиру опергруппы:

– Толоконников, что имеем по итогам боя?

– Товарищ подполковник, – чётко отрапортовал тот, – противник уничтожен. Двенадцать убитых. Двое взяты живыми – вот этот, – он кивнул на Фичу, – и ещё один…

– Потери? – коротко бросил Иванов, и я увидел, как «тень» легла на его лицо.

– Двое погибших, товарищ подполковник… – голос командира оперов стал тише. – Старший лейтенант Морозов и сержант Ковалёв…

Подполковник снял фуражку, опустив непокрытую голову. Я, как и все остальные бойцы, последовали его примеру. Помолчали, отдавая дань памяти погибшим.

– Вечная память героям! – тихо произнёс подполковник. – Раненые? – осведомился он, надевая фуражку.

– Четверо, – ответил командир, – но все легкие, перевязали на месте.

– Раненых – в медсанбат, – беспрекословно распорядился подполковник, – погибших… В общем, ты знаешь, что делать, Пётр, – тяжело вздохнув, закончил он.

– Знаю… – сглотнув подступивший к горлу комок, ответил Толоконников.

– Оцепление с квартала не снимать до моего распоряжения, – продолжал распоряжаться подполковник. – На случай, если вдруг кто‑то выскользнул. Рацию, шифры, все документы – доставить ко мне.

В штабе подполковник остановился у карты с разноцветными пометками – красным обведены мосты, синим отмечены казармы и склады, чёрным – маршруты патрулей. Иванов долго и молча смотрел на неё, и только потом произнёс:

– М‑да… Целая немецкая резидентура… Два года, говоришь?

– Два, – подтвердил я.

– Под самым носом… – с горечью признал Иванов.

Мы вышли из штабного закутка и прошлись по цехам, превращенным диверсантами в склады и арсенал. Подполковник подошёл к стеллажам с патронными коробками, открыл одну, посмотрел на аккуратные ряды патронов. Потом заглянул в ящики с гранатами, которые лежали в них ровными рядами – чугунные «лимонки» Ф‑1 и РГД‑33 на деревянных ручках.

– Сколько тут всего… – произнёс он, не оборачиваясь. – И ведь всё это им кто‑то продал и выменял? Не могло же оно от сырости здесь завестись? К стенке бы всех этих продажных тварей! – скрипнул он зубами.

– Думаю, что в реквизированных бумагах кое‑какие сведения найдутся и на этот счет.

– Поищем, – Иванов кивнул и двинулся дальше.

Мы прошли в соседнее помещение и остановились у стеллажей с толовыми шашками. Подполковник остановился у штабелей взрывчатки, и я увидел, как у него расширились глаза и дёрнулась щека.

– Сколько же тут тротила? – с присвистом произнёс он.

– До хрена, товарищ подполковник, – просто ответил я.

– Да нет, – усмехнулся Иванов, – тут куда больше. И ведь за каждой такой смертельной дурой… – Он присел на корточки перед противотанковой миной, – стоит конкретный пособник врага! Которого тоже надо за жабры – и к стенке! Понимаешь?

– Понимаю, товарищ подполковник, – кивнул я.