– Сортир! – вдруг сказал Айболит, и я невольно усмехнулся.

Туалет стоял в самом углу двора, за крапивой – обычная покосившаяся деревянная будка с «полумесяцем» на двери. Айболит брезгливо поморщился – для уголовника даже тереться у параши – западло, но полез проверять, даже в яму палкой пошерудил. И опять ничего.

Я уже начал подумывать, что Вебер вообще не прятал золотишко на базе – заныкав его в другом месте.

– Пойду, со старухой перетру, – вдруг сказал Айболит, намекая на хозяйку дома. – Может, она чего приметила…

Старуха как обычно копалась в огороде, сгорбившись и что‑то бормоча себе под нос. Она даже не подняла головы, когда мы подошли. Только продолжала выдёргивать какие‑то сорняки.

– Здорово, мать, – ласково произнёс Айболит, присаживаясь на корточки рядом с ней. – Жарко‑то как…

Старуха подняла на него мутные и выцветшие от возраста глаза.

– Здорово, касатик, – отозвалась она. – Жара… Но мы к жаре привычные… Чего надоть‑то, милок?

– Да так… – улыбнулся Доктор, и я впервые увидел, как эта улыбка разительно преобразила его грубое лицо. – Вспомнилось вот, как мы с твоим Ванькой на зоне‑то сидели…

Старуха оживилась.

– Ой, Ванюшка‑то мой… – прошептала она. – Он ведь хороший был, касатик. Шебутной только очень. Отец его, царствие ему небесное, тоже таким‑же шебутным был. Доля у них такая – по лагерям, да по каторгам…

– Да, – кивнул Айболит, – доля наша тяжкая такая… Ванька мне про тебя всё много рассказывал – как ты пирожки печёшь, как картошку на огороде сажаешь. Говорил – мамка у него самая лучшая на свете.

Старуха шмыгнула носом и вытерла уголком фартука слезу.

– Ой, касатик… Ванюшка‑то мой… Да и Колька‑то мой, второй… Оба ведь сгинули. Ни слуха от них, ни весточки. Знаю только, что Феденьку мово, мужа, красные комиссары расстреляли в тридцать восьмом. Одна я теперь осталась, как есть одна…

– Не горюй, мать, – мягко произнёс Айболит, и я с удивлением заметил, что голос у него стал совсем другим – тихим, почти нежным. Матёрый уголовник оказался ещё тем актёром. – Бог милостив. Может, ещё вернутся ребята твои…

– Да не вернутся, касатик, – махнула она рукой. – Чувствует сердце мое…

Старуха опять всплакнула, а Айболит тяжело вздохнул.

– Слушай, мать, – наконец произнёс он, словно бы, между прочим. – А ты в последнее время за нашим новым жильцом никаких странностей не замечала? – спросил Айболит, имея ввиду Вебера. И старуха его отлично поняла.

– Не нравится он мне, касатик, – тихо произнесла она. – Чужой он какой‑то. И глаза у него нехорошие. Холодные. Как у змеи. Посмотрит – аж мороз по коже, так и пробират. А ишшо – странный он…

– Ну‑ка, мать, давай подробней, – попросил её уголовник.

Старуха немного помолчала, по‑старчески «пожевав» губами, и продолжила:

– Я вчерась ночью по нужде вставала, и позавчерась тожить. И вижу, шаромыга этот на край участка попёрси. А там у меня ничего нету, только травища вымахала во весь рост, да старый свинарник стоит. Почти развалился – его из‑за бурьяна и не видать вовсе. Вот туда он и ходил… Чего там делал – не ведаю. Только удивилася я.

Мы с Айболитом переглянулись.

– Спасибо тебе, мать! – проникновенно сказал Доктор, поднимаясь на ноги. – Ты нам очень помогла.

Старуха лишь вяло махнула рукой и снова склонилась над грядкой. Мы же обошли дом и направились к дальнему краю участка, где и находился старый свинарник, который не просматривался ни со двора, ни с огорода. Идеальное место для тайника.

Высокая, чуть не в рост человека, сорная трава и крапива заполонили эту часть огорода. Подойдя ближе, мы остановились и начали внимательно осматривать заросли. Я пошел направо, Доктор – налево.

Поначалу сплошная стена травы и крапивы выглядела совершенно нетронутой. Но это только поначалу – после внимательного осмотра со своей стороны Айболит тихо присвистнул и поманил меня рукой:

– Смотри сюда, Пушкарь, и учись!

Я подошёл ближе. Действительно, среди высокой травы едва заметно проглядывала узкая, еле различимая тропка.

Трава в том месте, куда указывал уголовник, была помята и слегка придавлена – но по ней явно недавно кто‑то проходил. Айболит присел на корточки и, внимательно разглядывая следы, тихо произнёс:

– Вот как он это делает? Если б я не знал, что он тут бывал, ни за что б не нашёл эту тропку. Даже следы почти не видать.

Мы ещё раз внимательно огляделись по сторонам. Тропинка была едва заметной – Вебер явно старался двигаться осторожно и не оставлять следов. Тропа вела прямо в сторону свинарника, теряясь среди высокой травы.

Айболит выпрямился и тихо сказал:

– Ну что, пойдём…

Мы медленно двинулись вперёд, осторожно раздвигая траву. Пришлось буквально пробиваться сквозь густые заросли. Мы шли молча, стараясь не шуметь. Свинарник показался неожиданно: он буквально тонул в бурьяне и разросшемся кустарнике.

Выглядел он весьма непрезентабельно: сгнившие серые брёвна, провалившаяся крыша, заросшие мхом стены. Со двора заброшенное строение действительно было не видно. Мы остановились у стены, где трава была особенно высокой.

– Давай по следам искать, – тихо сказал Айболит. – Если закапывал, что‑то да должно остаться.

Мы разделились. Я начал медленно двигаться вдоль задней стены, внимательно разглядывая землю и раздвигая траву руками. Айболит пошёл в противоположную сторону, к двери этой ветхой постройки, висевшей на одной петле.

Я осторожно раздвигал колючие стебли крапивы, чувствуя, как она жжётся даже через ткань гимнастёрки. Нижние венцы свинарника превратились в труху и поросли зелёным мхом. Я шёл, внимательно осматривая землю, но никаких следов свежей копки или вырезанной дернины не заметил.

«Черт! – подумал я. – Неужели Вебер действительно спрятал сокровища в другом месте?»

Неожиданно до меня донёсся приглушённый голос Айболита, идущий изнутри свинарника:

– Пушкарь! Кантуй сюды!

Я, пригибаясь (на всякий случай), проскользнул внутрь ветхой постройки. Внутри пахло сыростью, прелой соломой и так не выветрившейся за кучу лет вонью свиного дерьма. Я прошел мимо покосившихся деревянных перегородок, огораживающих стайки для свиней и развалившуюся на куски большую деревянную кормушку‑корыто.

Айболит сидел на корточках в дальнем углу, там, где дощатый пол давно сгнил и превратился в труху. Он не смотрел на меня – всё его внимание было приковано к стыку стены и пола.

– Гляди, – шепнул он, не поднимая головы, я корыто отодвинул, а тут дыра. И мусора меньше, чем на соседних досках. Я опустился рядом: действительно, край этой доски немного, но отличался от соседних – на нем было куда меньше многолетней грязи и засохшей навозной корки, словно она взяла и отвалилась.

– Давай, – произнёс я, кивнув на дыру, – смотри чего там?

Айболит засунул руку в дыру, аккуратно разгрёб мусор, и… Он замер, буквально затаив дыхание – внутри свинарника повисла звенящая тишина.

– Есть… – выдохнул уголовник.

– Ну? – поторопил я его.

Доктор медленно вытащил на свет потрёпанный вещмешок, из которого вынул уже знакомый мне тяжёлый свёрток, только теперь он был еще туго перетянут просмоленной бечевой.

– Ё‑моё… – протянул Айболит. – Кажись, ты был прав, Пушкарь… Цацки…

Он положил свёртки на относительно чистый участок пола и ножом, вытащенным из голенища сапога, перерезал бечеву. Тряпица развернулась с тихим шелестом. Внутри, тускло поблёскивая в сумраке свинарника, лежала солидная россыпь ювелирных изделий – те самые цацки, как выразился Доктор. Айболит молча провёл пальцами по груде сверкающих драгоценностей, словно проверяя, не сон ли это. Но это была реальность.

– Внатуре фартануло… – поражённо прошептал он. – Тут не то что на Турцию – тут на всю оставшуюся жизнь безбедно хватит!

Он быстро, почти лихорадочно, завернул драгоценности обратно в тряпку, стянул концы узлом и, не раздумывая, засунул свёрток обратно в вещмешок. Туда же отправилась и перерезанная бечёвка. Лицо уголовника в один миг посуровело.