Я остановился в нескольких шагах от него, но Вебер не оторвал взгляда от неба, лишь тихо произнёс:

– Не стой столбом, Пушкарь. Садись.

Я устроился рядом, и тоже посмотрел на небо. Мы помолчали. Над головой, в чёрном, как смоль, небе, горели звёзды – яркие, холодные, безразличные ко всему, что происходит на земле. Млечный Путь лёг через всё небо бледной светящейся рекой.

– Красиво, – произнёс я, не зная, с чего начать. – Давно на звёзды не смотрел.

– Красиво, – согласился Вебер.

Мы еще помолчали, погруженные каждый в свои мысли.

– Ты знаешь, Пушкарь, – тихо начал Вебер, – я ведь тоже на звёзды последний раз смотрел именно здесь, в Рославле… И после семнадцатого – больше ни разу, чтобы вот так…

Он вновь замолчал, и я ничего не говорил.

– И знаешь, что самое страшное? А то, что и мы, и комиссары – дети одной земли. Ты думаешь, я пришел сюда с немцами только за местью, Пушкарь? – вдруг спросил он, повернувшись ко мне.

– А разве нет?

– Ну, да, – нехотя признал он мою правоту, – и за местью тоже… Но не только за ней: я хочу вернуть то, что было разрушено… Не только имение – я хочу вернуть Россию. Настоящую. Не эту, построенную на горе и костях моих отцов…

– А немцы? – произнёс я осторожно. – Думаешь, что они тебе помогут её вернуть?

– Пусть они только помогут сковырнуть этот красный режим… – Он нервно сжал кулаки, хрустнув костяшками.

– А дальше‑то что, Максим Константинович? Вы думаете, что вам позволят вернуть ту Россию, которую вы потеряли?

Вебер усмехнулся:

– Ты наивный, Пушкарь. Попробуй посмотреть шире: представь, что немцы – это инструмент, наподобие молотка. А с молотком в руках можно построить дом, а можно и проломить кому‑то череп.

– А можно и по пальцам себе заехать…

Вебер удивлённо покачал головой, угостил меня папиросой, и мы вместе закурили. Он глубоко затянулся, выпустил дым и пристально посмотрел:

– А ты сам‑то за кого, Коля? Не забыл еще, как тебя на днях чуть не расстреляли? И за что? За то, что сумел выжить и вернуться? Ты разве еще не понял, что этот коммунистический строй отнимает у людей всё – веру, свободу и саму жизнь?

– А я не за строй, Максим Константинович, и не за комиссаров – я за тех, кто пашет землю, кто строит дома, кто растит детей. Это моя правда и это моя вера.

Вебер посмотрел на меня опять – долго и внимательно.

– Ты действительно странный, Пушкарь. Правда странный. Как будто ты знаешь что‑то, чего не знают другие.

Мы снова замолчали, а звёзды так и горели над нами – холодные, и ко всему безразличные. Где‑то вдалеке тявкнула собака, потом ещё раз – и затихла.

– Знаешь, Пушкарь, – наконец произнёс Вебер, и в его глазах я увидел усталость, – я не знаю, чем всё это закончится, но я пойду до конца. Потому что у меня нет другого пути.

– У меня тоже нет другого пути, Максим Константинович, – ответил я. – И я тоже иду до конца.

Он кивнул, потом поднялся, стряхнул пепел с папиросы и бросил окурок в траву. – Пойдём спать, Пушкарь. Завтра – тяжёлый день.

– Да, – согласился я, поднимаясь вслед за ним. – Тяжёлый.

Мы стояли рядом, глядя на звёзды. И я думал о том, что этот человек – мой враг, которого я должен уничтожить – на самом деле так похож на меня. Мы оба потеряли что‑то важное. Мы оба идём до конца. Мы оба знаем, что назад дороги нет.

Только он идёт за мечтой, возврата к которой не будет ни при каких раскладах. Думаю, что и он сам это осознаёт, только боится признаться в этом самому себе. Я же иду за светлым будущим, которое обязательно наступит. И я об этом знаю, и сделаю всё возможное, чтобы оно наступило хоть на минуту пораньше.

Вебер вошёл в дом, хлопнув за собой дверью. Я ещё немного постоял во дворе, любуясь на яркое ночное небо, цепляясь глазами за знакомые созвездия. Но их названий, кроме Большой и Малой Медведиц, я не помнил. Потом я глубоко вздохнул и пошел в избу.

В горнице я улёгся на свою кровать, даже не раздеваясь – только сапоги сбросил. Профессор уже спал, тихо посапывая на своей кровати, Вебер лежал тихо, а вот Айболита ещё не было. Я закрыл глаза, но сон не шёл. В голове крутились мысли, одна другой тревожнее. И самая главная: как передать Зубову информацию о планах Вебера?

Я ворочался на кровати, но ничего не приходило в голову. Никакой реальной возможности передать информацию у меня не было – по крайней мере, прямо сейчас. Я открыл глаза и посмотрел в потолок. Тусклый свет луны выхватывал из темноты неровные брёвна. Бухнула входная дверь, заскрипели половицы – Айболит вернулся.

Я услышал, как он тяжело плюхнулся на кровать, потом долго возился, снимая сапоги и матерясь вполголоса. Потом наступила тишина. И тут меня осенило. Нет, как передать информацию, я так и не придумал. Но я придумал кое‑что другое, способное спутать все планы грёбанному немцу. И это что‑то, сам того не ведая, подсказал сам Вебер – фамильные драгоценности!

Я припомнил наш разговор после ухода Вебера, и негативный настрой уголовника, который, если бы у него была такая возможность, свалил бы отсюда подальше, наплевав на всё. Но, «куда бежать с голым задом?», как выразился Профессор. А что случится, если я шепну Айболиту об этой куче баронских цацок?

Это же верный шанс свалить. Сменить легенду, документы, уехать хоть в Аргентину, хоть на край света. Если Доктор в прошлом был взломщиком, гастролёром «мирового уровня», он сможет это провернуть, не сомневаюсь. А такая куча золота для него – реальное искушение начать жизнь с чистого листа.

Да за такую возможность, как мне кажется, Айболит не задумываясь пойдёт на мокруху. Он же уголовник, да и его подельники, которых я еще не видел – те еще тамбовские волки, судя по описанию. Если сами рецидивисты устранят Вебера, то ничего из задуманного им не произойдет.

Правда тогда и уголовники смогут ускользнуть от наказания, но этот вариант мне показался куда лучше, чем тот, который готовил барон. В общем, это надо как следует обдумать и, если удастся, познакомиться с остальной шайкой‑лейкой Айболита.

Конечно, у меня может ничего не получиться, и Айболит сам сдаст меня немцу. Но я надеялся, что жадность и возможность сбежать – перевесят остальное. Конечно, этот вариант я приберегу напоследок, когда у меня самого не останется иного выбора. Но и это – уже что‑то!

Сон пришёл не сразу. Сначала в голове плавали обрывки мыслей – о Зубове, о Вебере, об Айболите и фамильных драгоценностях. Потом мысли начали путаться, расплываться, и я провалился в темноту. Затем откуда‑то возник белый туман.

Тот самый, в котором я очнулся после… Да ладно, надо уже признать, что я умер там, в будущем, окончательно и бесповоротно. Но сейчас туман был другим. Он постепенно рассеивался, уступая место яркому и слепящему солнцу. Я попытался пошевелиться – и не смог. Точнее, тела у меня не было.

Я парил в воздухе, невесомый и прозрачный, как призрак. Хотя, почему как? Может, я действительно призрак? А все остальное – Коля Сиротинин и июль сорок первого – мне привиделось в посмертном бреду? Но, нет – слишком реальными были те события…

И только тут до меня дошло, где я нахожусь. Я узнал это место – это же наша база. Та самая, в моём родном времени. Та самая, куда мы возвращались после выполнения задачи. И там, на залитой солнцем поляне у КПП, сидели они. Мои пацаны.

Лёха‑Хирург – живой, целёхонький, без единой царапины. Он сидел на ящике из‑под боеприпасов, болтая ногами, и что‑то увлечённо рассказывал, размахивая кружкой. Рядом с ним – Кот, с его вечной ухмылкой. За это он, как раз, и получил свой позывной, уж очень его улыбка напоминала улыбку Чеширского кота из «Алисы».

Рядом с ним его неразлучный напарник – Крот. Да‑да, Кот и Крот, почти как Чип и Дейл, которые всегда спешат на помощь. Так вот и они. Гюрза – вечно молчаливый, невозмутимый, с перевязанной рукой, но живой. И другие – все, кого я, как мне казалось, потерял в тот последний, роковой день.

Они были живы. Все до единого. Я попытался крикнуть, позвать их – но голоса у меня не было. Я попытался броситься к ним, обнять – но прошёл сквозь них, как сквозь дым. Они меня не видели и не слышали.