Я осторожно поднялся с лавки, стараясь не скрипеть досками, и добрался до жестяного ведра в углу избы, наполненного водой. В нем плавал ковшик, за ручку которого я и ухватился. Пил долго, жадно, чувствуя, как наполняет мой иссушенный винными спиртами организм животворящая влага.
Вода окончательно прогнала остатки сна и вчерашнего самогона. Я умылся в рукомойнике и вытерся грубым домотканым полотенцем. В горнице, за перегородкой, тихо посапывал Вебер. В красном углу, перед потемневшей иконой, мигала лампада, отбрасывая на лики святых дрожащие золотистые блики.
Савелия в избе не было — старик, невзирая на вчерашние возлияния, уже поднялся и хозяйничал где-то во дворе. Я же первым делом облачился в новую форму. Ткань была добротной, плотной и ещё не разу не надёванной.
Два кубаря в петлицах - сержант ГБ, а на рукаве вышитая эмблема: щит, а на нём меч, серп и молот. Вскоре проснулся Вебер, и мы сели завтракать. Завтрак был скромным, но сытным: чёрный хлеб, миска густой овсянки и кружка парного молока.
После завтрака Вебер поднялся и вышел из-за стола:
— Пора.
Дорога в Рославль заняла около двух часов. Мы шли по заросшей травой грунтовке, петлявшей между перелесками и полями. Вебер шагал широко и уверенно, похоже, уже чувствовал себя здесь полным хозяином. Я держался чуть позади, стараясь лишний раз не мозолить немцу глаза.
Вскоре мы выскочили на дорогу, где движение было более интенсивным. Погода к полудню разгулялась: солнце пекло нещадно, а пыль от редких машин — полуторок, легковушек, телег, а иногда и грузовиков с бойцами — висела в воздухе белёсой взвесью. Чем ближе мы подходили к городу, тем оживлённее становилась дорога.
Беженцев стало в разы больше — на телегах, машинах, с узлами, с плачущими детьми. Кто-то шёл пешком, кто-то толкал перед собой велосипед, нагруженный до отказа всевозможным скарбом. Бабы в чёрных платках, старики с клюками, реже — молодые парни, которые, завидев нас, норовили раствориться - нырнуть в придорожную канаву или свернуть в лес.
До самого города мы не дошли – свернули на какую-то разрушенную бомбёжками промзону. Я тоже прекрасно понимал, что напрямую в Рославль сейчас сунуться — это значит нарваться на заградительные посты, патрули особых отделов и НКВД, которые в первые месяцы войны работали, не покладая рук.
И даже несмотря на форму и документы, которые, возможно, имеются у гауптманна, лучше не рисковать. Город, по словам немца, сейчас буквально нашпигован чекистами, военной комендатурой и контрразведчиками, которые лихорадочно пытались навести порядок в тылу, который стремительно превращался в прифронтовую полосу.
— Есть одна тропка, — ответил Макс на мой вопрос, когда я поинтересовался, куда мы идём, — через промзону, по старым дренажным штольням. Выводит прямо в город, в район вагоноремонтного завода. Как раз в районе тех цехов, которые уже демонтировали и вывезли. Там сейчас тихо. А от завода до центра города — рукой подать.
Мы осторожно пробирались среди руин какой-то фабрики. От огромного кирпичного корпуса остались лишь обгорелые стены с выбитыми окнами, зиявшими чёрными провалами. Крыша обрушилась, повсюду валялись обломки кирпичей, куски ржавого железа, осколки стекла. А в воздухе до сих пор витал запах гари.
Вебер уверенно повёл меня вглубь руин, петляя между обломками стен. Я шёл следом, стараясь не шуметь, но сапоги предательски хрустели по битому стеклу.
— Сюда, — тихо бросил Вебер, протискиваясь сквозь завал куда-то в подвальное помещение, в глубине которого имелся неприметный люк. – Открывай.
Когда я поднял тяжелую крышку, из тёмной глубины пахнуло затхлым воздухом канализации и плесенью.
— Дренажная штольня, — пояснил Вебер, доставая из кармана фонарик и ловко спускаясь в люк.
Я полез следом, и мои ноги по щиколотку погрузились в темную воду. Фонарик Вебера выхватывал из темноты низкий кирпичный свод, покрытый белёсыми подтёками солей. Штольня была невысокой — едва ли метра полтора в диаметре, и идти по ней приходилось слегка пригнувшись. Вода хлюпала под сапогами, где-то капало с потолка, и эхо наших шагов гулко разносилось по кирпичным стенам.
Штольня петляла, иногда разделялась на два-три рукава, и Вебер каждый раз на секунду замирал, припоминая, куда сворачивать. Я послушно шёл за ним и думал о том, что в этих катакомбах реально можно заблудиться. Но чертов фриц, похоже, ориентировался в этих подземельях не хуже, чем у себя дома. Он уверенно вёл меня то влево, то вправо, то переползая через какие-то обрушившиеся перегородки.
— Почти пришли, — наконец произнёс Вебер, останавливаясь у очередного люка, ведущего наверх.
Он толкнул его руками, осторожно сдвигая в сторону. Мы вылезли в каком-то тёмном помещение, заставленное поломанными деревянными ящиками. Наверх вела металлическая лестница, по которой мы поднялись на первый этаж, а оттуда — через какую-то дверь — выбрались на улицу.
Солнце ударило в глаза. Я прищурился, оглядываясь. Мы стояли в каком-то глухом переулке, между двух покосившихся кирпичных заборов. Впереди виднелись крыши домов, слышался гул города — далёкий, но отчётливый.
— Вот мы и в городе, — произнёс Вебер, отряхивая форму и, насколько это возможно, приводя её в порядок.
Я тоже последовал его примеру, вот только сапоги, заляпанные грязью, почистить так и не получилось. Но их удалось помыть водой у колонки, попавшейся нам по пути метров через сто.
— А теперь — самое главное! - произнес немец, расправив плечи. – Не забывай, что мы — сотрудники государственной безопасности. То есть и вести себя должны соответственно. Понял?
— Понял, товарищ старший лейтенант государственной безопасности!
— Отлично! Идём по улице открыто и уверенно. Ведь мы – представители власти! И это нас должны все бояться и обходить дальней дорогой.
Мы вышли из переулка и оказались на широкой улице. И тут я понял, что Вебер был прав — форма ГБ действовала безотказно. Навстречу нам попадались самые разные люди — рабочие, красноармейцы, беженцы разных возрастов и «калибров», милицейские и военные патрули.
И никто, завидев васильковые петлицы и краповые околыши, не подумал нас останавливать. Патруль отдавал честь, мы синхронно козыряли в ответ и продолжали идти туда, куда нам было необходимо.
— Видишь, Коля, — тихо произнёс Вебер, — как удобно маскироваться под власть. Никто не спросит, никто не остановит. А если спросит — сам пожалеет.
Мы свернули с главной улицы в узкий переулок, потом ещё в один, потом прошли через небольшой сквер, где на скамейке дремал старик с газетой «Правда» в руках. А вот по выходу из сквера, к нам навстречу из-за угла двухэтажного каменного здания, что стояло на перекрёстке, вывернула группа из трёх человек.
Двое — сержанты ГБ в такой же форме, как и у меня, а третий — чуть впереди, в форме младшего лейтенанта госбезопасности. Я мгновенно напрягся, правда, виду не подал. Накаркал, похоже, фриц.
— Товарищи, стойте! — окликнул нас младший лейтенант, а его сопровождающие преградили нам путь, вскинув автоматы ППД, которыми были вооружены. — Младший лейтенант государственной безопасности Колобков, - представился он, прикоснувшись к козырьку фуражки кончиками пальцев. – Что-то я вас не припомню, товарищи… Предъявите документы на проверку!
Вебер остановился и бросил на чекиста холодный уничижающий взгляд, как будто его оторвали от куда более важных дел.
— Товарищ младший лейтенант государственной безопасности, — произнёс он ровно, — вы хоть понимаете, кого сейчас остановили? Мы выполняем здесь специальное задание командования, прибыли вчера вечером по прямому указанию из Москвы.
Лейтенант прищурился, в его глазах мелькнуло сомнение, то ли настороженность. Он не стал спорить, но и не отступил.
— Специальное задание — это хорошо, товарищ старший лейтенант госбезопасности, — медленно произнёс он, — но проверка документов в прифронтовой полосе — тоже специальное задание командования. Так что будьте добры, предъявите… - Он опять требовательно протянул руку.
