Разбудил меня тихий скрип половиц. Я тут же открыл глаза — в горнице еще было серо от предрассветного света, пробивавшегося сквозь оконце избы. Вебер уже оделся — застёгивал на ходу гимнастёрку и поправлял ремень. Савелий стоял у печи, протягивая ему узелок с хлебом и салом.
— Возьми, ваше благородие, в дорогу. Там, в городе, может, и перекусить негде будет — сами знаете, какое нонче время голодное…
— Спасибо, Савелий, но не надо. Надеюсь вернуться к вечеру.
Потом Вебер повернулся ко мне:
— Все понял, что я тебе вчера говорил?
— Понял, Максим Карлович, — хрипло ответил я, садясь на лавке и протирая глаза. — Сидеть в избе. Носа на улицу не совать.
— Вот и сиди, а Савелий за тобой присмотрит. Если всё пойдёт по плану — завтра переберёмся в город. Всё, прощаться не будем.
— Храни вас Господь, Максим Карлович, — тихо произнёс старик, перекрестив «молодого господина».
Вебер усмехнулся и вышел на улицу, хлопнув тяжёлой дубовой дверью. Я остался сидеть на лавке, глядя в пол и шевеля голыми пальцами ног. Савелий тоже молчал. Старик долго стоял у печи, тяжело опираясь рукой на её побеленный бок, и смотрел в окно, за которым уже начинало светать.
Потом он тяжело вздохнул, подошёл к столу, насыпал в чугунок крупы, плеснул воды, поворошил кочергой угли в печи.
— Ну что, паря, — наконец произнёс дед, не оборачиваясь. — Проспался?
— Проспался, дед, — ответил я, поднимаясь и подходя к жестяному рукомойнику, висевшему в углу избы над деревянным тазом.
Я бы с удовольствием умылся и на улице, но Вебер приказал туда носа не совать. Поэтому я умыл холодной водой лицо и отёрся чистым полотенцем, висевшим на гвозде рядом. Савелий тем временем поставил чугунок в печь, закрыл его заслонкой и, вытерев руки о фартук, уселся за стол напротив меня.
— Есть будешь? — Он пододвинул ко мне миску с вчерашней картошкой, которую вечером предусмотрительно накрыл чистым полотенцем. — Каша только к обеду поспеет.
Меня два раза приглашать было не нужно - я сел, взял ложку и принялся за еду. Старик молча смотрел на меня, подперев подбородок жилистой, узловатой рукой. Его взгляд был тяжёлым, изучающим.
— Ну что, паря, — наконец произнёс он, — рассказывай.
— Чего рассказывать-то, дед? — Я оторвался от миски и поднял на него глаза.
— Да про всё. — Савелий усмехнулся, но его усмешка вышла какой-то горькой. — Как под немцем жить думаешь? Ты ж неспроста вместе с барином сюда пришёл? Тоже считаешь, что ерманец для России благо?
Вот она, похоже, первая проверочка «на вшивость». Это Вебер, похоже, его попросил вывести меня на душевный разговор. И нужно ответить так, чтобы старик если и не поверил мне до конца, то хотя бы проникся.
— Даже не знаю, дед, что тебе ответить… - сделав кристально честные глаза, произнёс я. — Я просто жить хочу… Меня ведь комиссары вчера чуть не хлопнули. Ни за что, ни про что…
— Жить? — старик хмыкнул. — Думаешь, что под немцем жить легче будет?
— А под комиссарами тоже мне житья нет – под расстрел вчера подвели, только за то, что из окружения вышел. Ты ж как-то под немцем жил? Под этими своими, Веберами…
— Бароны хоть и природными немцами были, так своими, Рассейскими, - проскрипел старик. - За царя и отечество поколения свою кровушку лили, за то и уважал, и тоже верой правдой служил. – Я ведь с батюшкой его - Карлом Фридриховичем – ерманца немало штыком поколол. Егория мне за то дали, да не одного, а с бантом[1]. Я, паря, за Рассею-матушку воевал. Не за царя даже — за отечество, за землю нашу, за народ. А потом пришли они — красные. И перевернули всё с ног на голову...
Я молчал, понимая, что старикан мне сейчас изливает свою душу, на которой тоже нет никакого спокойствия. Слишком уж сложно для него сейчас всё закрутилось.
— А я ведь при бароне чуть не всю жизню провёл, - продолжал тем временем Савелий, — сына его – Максимку – чуть не с пелёнок опекал. У меня-то самого родни не осталось – вот я их своей единственной семьёй до поры считал…
Старик прошёл к буфету и вытащил стеклянный штоф с прозрачной жидкостью зеленоватого цвета и два стакана, которые поставил на стол. Наполнив стаканы по самый ободок, он подвинул один ко мне. По избе поплыл запах самогона, настоянного на каких-то душистых травах.
— Ненавижу я их, паря. Каждого красного ненавижу! – выпив, и занюхав самогонку куском зачерствевшего хлеба, произнёс старик. - И когда Максим Карлович говорит, что они конец свой близкий увидят — я искренне рад этому. Пора им получить по заслугам. Только вот какое дело, паря... — голос старика дрогнул. — И под немцами мне жить тоже не хочется.
— Почему, дед? — тихо спросил я. — Ты же сам сказал — красных ненавидишь. А немцы красных прогонят?
— Красных-то я ненавижу, — кивнул Савелий, - этого. — Но немцы-то кто? Чужаки! Они ведь не за Рассею воюют - им наша землица надобна. А как приберут нашу землицу к рукам – так всех нас под корень и вырежут.
Старик помолчал, потом усмехнулся — горько и безнадёжно. А ведь он по сути, угадал, какую участь русским готовили фрицы.
— Вот и думай теперь, паря: красные — свои, но кровопийцы. Ерманцы — чужаки, и кровушки русской прольют куда больше, помяни моё слово! И куды мне старику податься?
Я молчал, хотя мог много чего сказать ему на этот счет. Но тогда моя легенда рухнет. Может только этого старику и надо?
— Так что ты, паря, не думай, что я тебя не понимаю, — тихо произнёс Савелий. — Я всё понимаю. И за Максима Карловича я всей душой... И комиссаров бить готов… А вот смириться с тем, что ерманец на моей земле хозяйничать будет… Не по мне… - выдохнул он.
Старик поднялся, подошёл к печи и поворошил угли под чугунком.
— Так что думай сам, паря, за кого ты, — бросил он через плечо. — Только помни одно: на нашей земле только один хозяин настоящий. Не царь, не комиссар, не немец. А Бог. И перед Ним мы все — и красные, и белые, и немцы, и русские — равны. И спросит Он с нас по всей строгости...
На этом разговор и закончился. Мы молча выпили и закусили еще пару раз, и старик ушел во двор, предупредив, если хочу выспаться, чтобы шел на сеновал. Вход в него не виден с улицы, и меня никто не увидит. После еды и выпивки (дедов самогон оказался на редкость забористым) меня действительно разморило, и я поспешил воспользоваться советом старика – когда еще выдастся подобный случай?
После пары стаканов на мягком и душистом сене мир мгновенно поплыл и ушёл в спасительную темноту, где не было войны, только запах луговых трав и далёкий, едва уловимый перезвон церковных колоколов. Спал я крепко — последние дни вымотали так, как ни разу не выматывали в прошлой жизни.
А вот разбудил меня жестокий пинок по рёбрам. Я вздрогнул всем телом, но прежде чем успел сообразить, что происходит, чья-то крепкая рука ухватила меня за горло, а в висок уткнулось холодное дуло пистолета.
— Ну что, падла, добегался? — произнёс хриплый голос прямо у меня над ухом. — Встать! На колени! И руки… руки держи, чтобы я видел!
Я медленно, стараясь не делать резких движений, встал на колени. Сквозь щели в стенах сеновала пробивался солнечный свет, и в этом полумраке я разглядел двоих. Оба — в форме НКВД. Один — высокий, худощавый, с тонкими губами и холодными глазами. Второй — коренастый, с перебитым носом и рваным шрамом на скуле. Оба держали меня на мушках «ТТ».
Сердце пропустило удар. Вот оно — конец. Неужели Савелий сдал? Или просмотрел их появление? Или чекисты взяли в городе Вебера? Вопросов была масса, а ответов на них не было…
[1] «Егорий» (или «Георгий») — это самое популярное народное, разговорное название Георгиевского креста в Российской империи. В солдатской и казачьей среде эту награду любили, глубоко уважали и называли ласково: «Белый Егорий» (за цвет серебряного креста 3-й и 4-й степеней), «Егорий с бантом» (если крест был с ленточным бантом за повторный подвиг).
