Парнишка моргает, явно не понимая, что от него хочет лейтенант:
— Ну... слушаюсь... Мне дед так рассказывал…
— Нет, болван! Надо отвечать командиру по уставу! А там четко прописан ответ - «есть»! Дед твой, небось, еще при царе солдатскую лямку тянул. А «слушаюсь» — это царское, белогвардейское, революционно чуждое! Понял?!
Рыжий новобранец судорожно кивнул.
«Картинка» резко погасла, но теперь я понимал, что в реалиях июля сорок первого года было неправильно. Настоящий советский боец никогда не ответит командиру «слушаюсь».Он ответит «есть». А этот «сапёр» Еремеев ответил «слушаюсь». Это уже не паранойя. Это — факты.
Однако никто из его окружения не обратил на это внимания, даже старшина? Возможно, что эти люди были сильно измотаны, вот и не обратили внимания на эту маленькую оговорку. А возможно – они все диверсанты… Нет, вот это уже точно паранойя. Нельзя в каждом видеть врага. Но эти двое…
Я проследил за ними взглядом: двигались «саперы» на удивление ловко - низко пригибаясь, почти сливаясь с травой, короткими перебежками от куста к кусту. На мой взгляд, даже слишком профессионально для обычных красноармейцев, не имеющих военного опыта. А эти двое — как будто учились этому, они двигались согласованно, прикрывая друг друга, как настоящая боевая пара.
Я, не раздумывая, незаметно двинулся за ними, оставив в траве сидор с едой и гранатами – они сейчас буду только мешать. С собой я прихватил только пистолет и «шмайсер». Гранаты тоже оставил в мешке. Тихо, стараясь не шуршать листвой, я выбрался из своего укрытия и пошёл параллельным курсом, используя каждую складку местности, каждый куст, каждую кочку. Расстояние между нами было небольшим — метров двадцать. Но «саперы» слежку пока не вычислили.
Сердце колотилось так, что, казалось, слышно было на всю округу. Как побороть подобные реакции на опасность молодого организма, я пока не разобрался. Но пока это мне не сильно мешало, пусть и с трудом, я наловчился временами отстраняться от них.
Крайние избы деревни постепенно приближались. Пока было тихо, и именно это меня и настораживало - собак не слышно. А какая деревня без собачьего лая? Вот то-то же! Я замер в траве, когда оба бойца-сапёра остановились у раскидистого куста калины, метрах в десяти от первой избы.
Первый — красноармеец Еремеев, как назвал его старшина — коротко кивнул напарнику и жестом показал: «Оставайся здесь». Второй остался у куста, залёг, пристроив винтовку на ветке так, чтобы в случае чего можно было сразу открыть огонь.
А первый, оставив свою трёхлинейку напарнику — с ней незаметно передвигаться невозможно, слишком длинная — двинулся дальше. Один. Без оружия.
Ну, а я незаметно скользнул за ним дальше. Двигался я по огородам, прячась за разросшимися кустами смородины и малины, за покосившимися заборами и старыми яблонями.
Еремеев тоже шёл настороженно, мягко - по-кошачьи. Двигался узкими проулками между избами, скрываясь в тени раскидистых деревьев, прижимаясь к заборам, заглядывая за каждый угол, прежде чем сделать следующий шаг. Профессионально шёл. Весьма и весьма профессионально для простого сапёра.
Я шёл параллельно, по соседнему огороду, стараясь не отставать и ничем себя не выдать. Автомат я держал наготове, но палец на спуск не клал.
Миновав несколько дворов, Еремеев вышел к проулку, который вёл прямо к центру деревни. Здесь заборы закончились, и ему пришлось перемещаться от дома к дому, прижимаясь спиной к бревенчатым стенам и выглядывая из-за углов.
Я же предпочёл остаться на огородах, пробираясь сквозь высокую крапиву и малинник, пока не упёрся в дощатый забор, за которым начиналась центральная улица. В заборе была широкая щель, и я осторожно приник к ней глазом: прямо передо мной, метрах в пятидесяти, стояло бревенчатое здание бывшего сельсовета - в куче мусора у стены валялся большой изуродованный фрицами портрет Сталина.
А над крыльцом бывшего сельсовета, лениво трепыхаясь на слабом ветре, болтался флаг – красный с жирной чёрной свастикой в белом круге. У крыльца стояли два мотоцикла с колясками и легкий внедорожник «Kübelwagen». Свое прозвище - «лоханка» или «машина-таз» он получил за характерную угловатую форму открытого кузова из штампованного жестяного листа.
Четверо вооруженных фрицев слонялись во дворе. Они курили, и о чём-то неспешно переговаривались, чувствуя себя в деревне в абсолютной безопасности, считая, что все русские уже давно перебрались за реку.
Еремеев этого пока не видел. Он замер за углом крайнего дома, выходящего торцом на площадь. Некоторое время он просто стоял, прижавшись к бревнам, и, похоже, прислушивался. Потом он осторожно высунул голову, оценивая обстановку.
Я напрягся, крепче сжимая оружие. Сейчас он увидит немцев, поймёт, что деревня занята, и рванёт назад, к своим, в том случае, если мои опасения окажутся беспочвенными. А я прикрою его отход, если фрицы всё-таки его заметят и попытаются преследовать.
Но Еремеев не рванул назад. Он ещё секунду постоял, отлип от стены и... неожиданно для любого нормального советского бойца, шагнул прямо на открытую и залитую вечерним солнцем деревенскую улицу. Больше он не крался, не перебегал от укрытия к укрытию - он шёл спокойным, уверенным шагом, высоко подняв обе руки над головой. Прямо к крыльцу сельсовета - к немцам.
Фрицы, заметив его фигуру, тут же замолчали и перестали смеяться, направив стволы карабинов в сторону Еремеева.
Один из них — высокий, в очках — сделал шаг вперёд, резко крикнув по-немецки:
— Halt! Keine Bewegung! (Стой! Не двигайся!)
Но Еремеев продолжал идти, словно не понимая, что там ему кричит немец. Он шёл спокойно, уверенно, словно так и было задумано. Его руки по-прежнему были подняты над головой.
— Halt! – повторил фриц и показательно передернул затвор. - Ich schieße! (Я стреляю!)
Но к этому времени Еремеев уже подошёл к крыльцу комендатуры и остановился в трёх метрах от немцев. Руки он по-прежнему держал высоко поднятыми.
— Nimm die Waffe weg, Soldat! Ich bin Hauptmann Weber von der Abwehrabteilung Zwei-A. Wo ist der Kompaniechef? – Сапер обернулся к лейтенанту, лицо которого после этих слов удивлённо вытянулось. - Rufen Sie ihn sofort her!
(Убери оружие, солдат! Я гауптман Вебер из второго-А[2] отдела Абвера. Где командир роты? Немедленно вызови его сюда!)
Твою ж медь! Еремеев свободно говорил по-немецки, шпарил, как на родном - без всякого акцента! Да и не Еремеев он вовсе, а Вебер. Мои подозрения оправдались на все сто процентов – даже больше: в группу старшины затесался целый гауптманн немецкой разведки! Уму непостижимо!
— Ich bin jetzt der Kompaniechef hier. Oberleutnant Schulz wurde vor einigen Tagen verwundet und ist im Lazarett. (Я теперь командир роты. Обер-лейтенант Шульц был ранен несколько дней назад и находится в госпитале.)
В ответ на это Еремеев что-то сказал лейтенанту, но что, я не услышал. После этого солдаты расслабились и закинули оружие за спину, а гауптманн из Абвера опустил руки. Офицер обернулся к своим солдатам и отдал какую-то команду. Один из фрицев забежал в здание, двое остались у мотоциклов.
Офицер жестом пригласил Еремеева-Вебера внутрь, и тот спокойно вошёл в двери бывшего сельсовета как полноправный хозяин, выпятив грудь колесом.
Сомнений никаких не осталось. Причём это был не просто диверсант. Фрицы не дураки и не стали бы разменивать хорошо подготовленного и обученного агента – из старших офицеров Абвера на всякую ерунду. Он шёл с этой группой окруженцев не просто для того, чтобы выдать их немцам. Нет, это было бы слишком просто.
Он явно шёл для чего-то большего. Но одно я знал точно — этого гада нельзя было выпускать из своего поля зрения. Ни в коем случае! И убивать его тоже было бы очень большой ошибкой. Идеальным вариантом было бы добраться до своих, а там уже сдать его в НКВД, возможно, он бы вывел контрразведчиков на какую-нибудь законспирированную шпионскую сеть.
Я понял, если останусь здесь - за забором, точно не услышу разговора, а значит нужно было срочно действовать. Я бесшумно скользнул по жгучим зарослям крапивы, стараясь незаметно обогнуть здание сельсовета. Сзади, за огородами, начинался старый заброшенный колхозный сад.
