Пока Фича возился с рацией, старик ловко разворошил угли в кострище, подбросил сухих веток, и через минуту уже весело потрескивал огонь. Савелий взял закопченный котелок, набрал в него воды из ручья и поставил на огонь.

– Ну, рассказывай, Коля‑Николай, – произнёс он, усаживаясь на бревно у костра, – пока вода для чая закипает. Чего там за задача такая нарисовалась?

Я сел напротив Савелия и начал рассказывать. Рассказал всё, разумеется, без встречи с комиссаром. Савелий слушал молча, а когда я замолчал, он произнёс:

– Ясно. А от меня чего требуется?

– Ты с Фичей уходишь обратно в Рославль. Сейчас Фича отстучит радиограмму барону, дождёмся его ответа – и всё. Можете с утра выходить.

Савелий кивнул:

– Понял. А ты?

– А я возвращаюсь в Вязьму, – ответил я, – Максим Карлович так решил.

Старик ещё раз кивнул и поднялся:

– Сделаю. Доведу этого оглоеда обратно в целости и сохранности.

– Никогда в тебе не сомневался, Савелий Лукич.

Фича уже склонился над рацией, крутя ручки настройки. Я сидел рядом и смотрел, как его тонкие пальцы ловко бегают по ключу. Рация тихо трещала, отправляя в эфир зашифрованное послание. Фича закончил передачу, откинулся и вытер пот со лба:

– Всё. Отправил. Теперь ждём ответа.

Ждать пришлось недолго – минут через пятнадцать рация снова ожила. Фича склонился над ней, внимательно слушая треск и помехи, затем начал записывать что‑то на клочке бумаги. Через несколько минут он поднял голову и посмотрел на меня:

– Ответ. От барона.

Он взял клочок бумаги и начал записывать. Затем еще какое время потратил на расшифровку послания. Текст радиограммы от старого барона звучал так: «Новую тактику одобряю. В Иркутске и Чите есть мои агенты – контакты, явки, пароли прилагаю. Если придётся выбираться самостоятельно – используйте этих людей».

Дальше шли обещанные бароном контакты. Я перечитал список ещё раз, запоминая. Клочок бумаги с шифровкой я уничтожил.

– Ну что, – произнёс я, поднимаясь, – кажется, мы сделали всё, что нужно. Переночуем и в путь.

Старик кивнул:

– Правильно. Ночью по лесу идти – себе дороже. Сейчас перекусим, и можно на боковую.

Савелий достал из вещмешка кусок сала, несколько сухарей, банку тушёнки и макароны. Вода в котелке уже закипела и вскоре мы набили животы вкуснейшими макаронами по‑флотски. Уже стемнело, когда мы доели макароны, попили чай и устроились на ночь.

Савелий подбросил дров в костёр, сказав, что покараулит – у него бессонница, да и выспался он вволю за эти дни. Едва я закрыл глаза, как провалился в глубокий сон. А с первыми лучами солнца я отправился в обратный путь, распрощавшись со стариком и Алексеем, ставшим за эти дни верным напарником.

– Ну, бывай, Лёш, – сказал я, пожимая ему руку. – Доберись до Рославля без приключений!

– Удачи, Коля, – тихо ответил радист. – Береги себя.

Я вышел из ложбины и двинулся обратно по тропе. Утро было холодным, туман стелился по лесу, цепляясь за деревья. Тропа теперь казалась знакомой – поэтому шёл я быстро, стараясь не сбиться с направления. Серая «Эмка» стояла на том же месте, где и вчера. Комиссар курил, прислонившись к капоту, и, увидев меня, спросил:

– Всё в порядке, Коля?

– Да, Егор Фомич, – ответил я, подходя ближе. – Шифровку передали, ответ получили.

– Отлично! – Он затушил папиросу и забрался в салон. – Поехали!

«Эмка» плавно развернулась на узкой лесной дороге и вскоре выехала на шоссе. Я быстро пересказал комиссару об ответе старого барона, сдал ему контакты в Иркутске и Чите, попросив их пока не трогать – мало ли как будут складываться обстоятельства миссии.

Егор Фомич ответил утвердительно, он сам это понимал лучше меня. Машина плавно качалась, мотор гудел монотонно, и сон постепенно сморил меня, хоть я и спал всю ночь в лесу без задних ног. Проснулся я от того, что «Эмка» затормозила.

– Приехали, – коротко бросил Егор Фомич. – Будь осторожнее! – произнёс он на прощание, и мы расстались.

Дальше я пешком – высадили меня за несколько кварталов от дома Брагина. Минут через сорок я уже сворачивал в знакомый переулок. Зашёл во двор, поднялся на крыльцо и остановился возле запертой двери. Между косяком и дверным полотном торчал тетрадный листок. Я вынул его, развернул и прочел послание, адресованное, скорее всего, именно мне.

«Мы на фабрике. Ключ под ковриком. Заходи, там для тебя всё приготовлено».

Я сунул листок в карман, нашёл ключ и вошел в дом. В гостиной на спинке стула, стоявшего у окна, аккуратно лежала стопка одежды. Рубаха, потёртые брюки, такой же поношенный пиджак и кепка. Рядом со стулом стояла пара растоптанных, но крепких башмаков. На столе я обнаружил ещё один клочок бумаги:

«Одевайся, одежда куплена специально для тебя. Ждем тебя на фабрике».

Я усмехнулся, сбросил гимнастёрку, сапоги и штаны – форму убрал в вещмешок и спрятал под кровать в своей комнате. Потом переоделся. Рубаха оказалась впору, брюки тоже, пиджак сидел свободно, но не висел, как на вешалке. Сапоги оставил свои – не хотелось вбивать ноги в незнакомой обуви. Сейчас многие ходят в сапогах – это не будет бросаться в глаза.

В зеркале в прихожей я увидел обычного советского работягу – немного уставшего, немного помятого, но вполне подходящего под легенду. Сунул в карман пиджака гражданские документы и вышел из дома. Ключ сунул обратно под коврик.

До фабрики я добрался без проблем – дорогу я знал. Прошёл через главные ворота, предъявив пропуск, который мне оставил Брагин вместе с запиской, и оказался на территории завода. Кипела работа – повсюду сновали люди, таскали ящики, разбирали станки, грузили оборудование в машины. Эвакуация шла полным ходом.

Брагина я нашёл в одном из цехов – он стоял возле какого‑то большого станка, что‑то объясняя рабочим. Увидев меня, кивнул и махнул рукой, чтобы я подождал.

– Всё нормально прошло? – тихо спросил он, когда освободился и отвел меня в сторону.

– Да, – коротко ответил я, не вдаваясь в подробности.

– Отлично, – кивнул Брагин. – Сейчас пойдём к особисту для проверки. Ты не дёргайся только – с приятелем твоим всё штатно прошло.

– А где он сейчас?

– Трудится в поте лица, – усмехнулся Брагин. – Особиста пройдешь – отведу тебя к нему.

Мы прошли в небольшой кабинет на втором этаже главного корпуса. За столом сидел мужчина лет сорока, с усталым лицом и красными глазами от бессонницы. На столе – стопки анкет, печати, чернильница.

– Николай Владимирович, – произнёс особист, даже не подняв головы. – Что, ещё одного специалиста привели?

– Да, – Брагин протянул ему мои документы. – Слесарь по ремонту оборудования – нам такие руки сейчас на вес золота! Сам же знаешь – не успеваем ничего!

Особист вяло пролистал мой паспорт, выдал бланк анкеты и заставил его заполнить. Я вышел в коридор, быстро пробежался по графам, заполняя требуемые места и проставляя «галочки». После чего вернул заполненный лист бумаги особисту.

Тот задал мне пару вопросов ни о чём – где родился, где проживал, кем работал до войны, есть ли семья. Я отвечал коротко, не вдаваясь в подробности. Особист даже не посмотрел мне в глаза – просто механически заполнил какую‑то бумагу, шлёпнул печать и отпустил.

– Всё, – произнёс он, – можете идти. Маслов вам покажет, что делать.

Я вышел из кабинета, чувствуя странное облегчение. Никакой особой проверки, никаких подозрительных взглядов, никаких лишних вопросов. Просто – оформили и отпустили. И тут у меня возникло стойкое ощущение, что здесь поработали люди Егора Фомича. Слишком всё было просто, слишком гладко – словно особисту просто приказали закрыть глаза и не задавать лишних вопросов.

Моя догадка частично подтвердилась, когда на территории фабрики я мельком заметил знакомое лицо одного из сотрудников команды полкового комиссара. Значит, люди Егора Фомича действительно теперь не спускают с нас глаз. После беседы с особистом Брагин повёл меня на участок, где я должен был работать до самого отъезда из Вязьмы. Это был большой цех, где стояли станки для обработки льна – чесальные машины, трепальные агрегаты, прядильное оборудование. Частично уже разобранное и демонтированное, но работы оставалось ещё непочатый край.