– А то, Савельич, – тоже хохотнул я, хлопнув старика по плечу. – Ты еще ого‑го! Сможешь еще молодую кобылку объездить.

Старик отмахнулся – иди, мол, шутник, я кивнул и вышел на крыльцо. Сбежал по ступенькам и выскочил за ограду. Вечерний Рославль был тихим. Я свернул в переулок, осторожно проверяя, не ведёт ли меня кто. Но никакого хвоста за мной не было – Веберы мне полностью доверяли.

Бордель находился в противоположном направлении от дома Зубова, но для начала я решил заняться именно алиби. На всякий случай, чтобы такая мелочь не поломала мне всю игру. Вдруг за мной всё‑таки следят. Ведь младший барон тоже не лаптем щи хлебал в Абвере, и мог дать мне большую фору в вопросах слежки.

Я дошёл до перекрёстка, возле которого находился бордель, и нарочно замедлил шаг. Патрульные фрицы, околачивающиеся неподалеку, лениво глянули на меня, но не заинтересовались. Один из них, впрочем, ухмыльнулся и что‑то сказал товарищу, изобразив при этом характерный жест. Тот громко засмеялся – поняли, куда я направляюсь. Вот и отлично.

Бордель располагался в бывшей гостинице «Россия» – двухэтажном кирпичном здании с колоннами у входа. Подойдя к нему, я увидел вывеску: «Wehrmachtsbordell. Nur für deutsche Soldaten und Offiziere» (Вермахтбордель Только для немецких солдат и офицеров). У дверей стояли двое фельджандармов, пропуская внутрь только немцев – вход для местных и солдат союзных армий – итальяшкам и венграм –был туда заказан.

Я обогнул здание, свернув в боковой переулок, где раньше располагался служебный вход. Над ним висела другая: «Bordelle für die einheimische Bevölkerung» (Бордель для местных жителей). Немцы, панически боявшиеся венерических заболеваний, не стали запрещать проституцию для «туземцев» и вспомогательного персонала, а взяли её под жесткий контроль, выделив для них отдельное крыло с отдельным входом.

У двери скучал местный полицай с винтовкой. Он лениво глянул на мой аусвайс, выданный Вебером, и молча пропустил внутрь. Внутри пахло дешёвыми духами, сыростью и кислым вонючим табаком. Стены были увешаны немецкими плакатами с призывами к гигиене – «Sauberkeit ist Pflicht!» (Чистота – это обязанность) и инструкциями по профилактике венерических болезней.

На стойке «ресепшена» сидела местная кассирша, тётка лет сорока с крашеными хной волосами. Но за её спиной сидел немецкий фельдшер в форме санитарной службы, который и осуществлял строгий учёт посещений и медицинский контроль.

– Документ, – сухо бросила тётка, даже не подняв на меня глаз.

Я протянул аусвайс. Фельдшер посмотрел на меня через окошко.

– Штатский? – пробубнил он по‑русски с сильным акцентом.

– Путь будет штатский, – пожал я плечами.

– Тариф для местных – три марки, – сообщила толстуха на кассе. – Или тридцать рублей. Червонцы не принимаем, только рубли, трёшки, пятерки или марки.

В оккупированном Рославле на данный момент действовала «бивалютная система», и немцы установили грабительский курс: одна марка равнялась десяти рублям. Я не стал связываться с мелочью и достал из кармана три оккупационные марки – старый барон не скупился на наше содержание, и исправно платил «зарплату».

Тетка пробила талон и протянула мне картонный номерок. Деньги шли строго в кассу комендатуры, а женщины получали лишь мизерный продуктовый паёк, чтобы не умереть с голоду. Фельдшер записал что‑то в гроссбух, даже не взглянув на меня.

– У тебя двадцать минут, – бросила тетка.

– А час можно? – поинтересовался я.

– Можно, – кивнула кассирша. – Плати семь марок.

– Ух‑ты, – обрадованно произнес я, и доплатил четыре марки, – дешевле выходит, чем три раза по три.

Фельдшер сунул мне в руки стандартный профилактический набор: кусок мыла, пузырек с антисептиком[1] и презервативы, целых три. Нацистское руководство стремилось пресечь любые неконтролируемые контакты, поэтому санитарный контроль был жестким даже в этом, «второсортном» крыле.

Я прошел в длинный коридор, тускло освещенный слабенькими электрическими лампами, да еще и сплошь засиженными мухами. На дверях были нарисованы номера и вырезаны маленькие окошки, которые закрывались на время предоставления утех.

Девушки «в номерах» сидели на кроватях, курили, некоторые просто безучастно смотрели в стену. Я знал, как большинство из них здесь оказалось – под угрозой отправки в пересыльный лагерь Дулаг‑130[2].

– Тебе кого, милый? – окликнула меня местная надзирательница, пожилая тётка, вынырнувшая из полутемной ниши. – Хочешь помоложе или постарше? Светленькую? Тёмненькую? Попышнее, постройнее?

– А можно всех посмотреть, – усмехнувшись, сказал я. – Только посоветуй, чтобы не очень разговорчивая была. Устал сегодня…

Она понимающе кивнула:

– Поняла. Пойдём, покажу тебе Леночку. Она у нас самая тихая. Если понравится, советую взять – не пожалеешь!

Мы дошли до двери под номером семь, которая находилась с нужной мне стороны здания.

– Леночка, к тебе клиент! – Тётка открыла дверь, и заглянула внутрь. – Симпатичный молодой человек! А ты проходи, не стой на пороге – смотри какой цветочек наша Леночка!

Я шагнул внутрь и встретился взглядом с усталыми глазами девушки чуть моложе тридцати. Русоволосая, с бледным лицом, она стояла рядом с кроватью в коротком халатике.

– Проходи, – сказала она тихо, и присела на краешек кровати.

– Ну, как? – спросила меня. – Нравится наша Леночка?

– Нравится, – произнес я, закрывая дверь перед носом несносной тетки.

У меня внутри и без того все кипело, что я едва удержался, чтобы не расквасить ей нос. Хоть женщин и нельзя бить… Комната была маленькой, мебель – старой и потёртой. Окно было занавешено плотной шторой. Я положил на тумбочку мыло и антисептик от санитара, а затем приоткрыл штору и выглянул на улицу.

Окно открывалось прямо над крышей спуска в подвал. Просто замечательно! Лучшего расположения и не придумать. Леночка взяла с тумбочки папиросы и закурила.

– Раздевайся, – сказала она безразлично.

Я отошёл от окна и сел на стул, стоявший напротив кровати, не собираясь раздеваться.

– Послушай, Лена, – тихо сказал я, вынимая из кармана купюру в пять марок. – Мне сегодня не до этого дела. Понимаешь?

Девушка замолчала, неотрывно смотря на зажатые в моём кулаке немецкие марки. Потом заторможенно кивнула.

– Это тебе. – Я положил деньги на тумбочку, рядом с пачкой дешёвых папирос. – Сейчас мне нужно уйти, но главное, чтобы мои… приятели… думали, что я здесь, с тобой. Понимаешь?

Она подняла голову и посмотрела на меня внимательно. Усталые глаза вдруг стали живыми – она поняла, что от неё требуется.

– Понимаю, – кивнула она.

– Я сейчас незаметно уйду, – я указал на окно, – а ты просто полежи, отдохни. Я за час оплатил… А когда вернусь, получишь еще столько же. Поможешь?

Она опять закивала, одновременно хватая с тумбочки купюру и пряча её за глубоким вырезом халатика.

– Тогда жди, и дверь до моего возвращения не открывай, – произнес я напоследок, открывая окно и технично выскакивая на крышу подвала.

Задний двор, куда выходило окно, оказался для меня настоящим подарком. Никто сюда не ходил – ни немцы, ни полицаи, ни сами «жрицы любви». Двор был непроходим: сплошь зарос бурьяном в человеческий рост, крапивой, репейником и еще какой‑то колючей дрянью.

По периметру торчали обломки забора, а в дальнем углу чернела груда битого кирпича – всё, что осталось от бывшего сарая, в который, похоже, попала авиабомба. Я присел на крыше подвала, прислушался. Тишина. Только где‑то в отдалении лаяла собака да мерно гудел мотор немецкого грузовика на соседней улице.

Спуститься с крыши было делом секунды. Я присел на край крыши, свесил ноги и мягко спрыгнул на землю. Сапоги сразу утонули в густой траве. Да я и сам в ней утонул с головой. Я замер, выжидая, но двор оставался тихим и безлюдным.

Перебежками, пригнувшись, я добрался до пролома в заборе, протиснулся в него и выскользнул в ближайший переулок.