– Поняли, герр Вебер, – кивнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Понятно, отец, – сказал Макс.

Фича лишь молча кивнул.

– Как доставят документы и форму, будем готовиться и отрабатывать легенду.

– Карл Фридрихович, позволите вопрос? – произнёс я.

– Спрашивай, Николай, – кивнул старший Вебер.

– Хотелось бы знать, идя на риск, чем так важен для вас этот человек из Вязьмы?

– Для нас, Коля, для нас, – ненавязчиво поправил меня барон. – Он знает кое‑что важное, что позволит нам намного быстрее и эффективнее собрать нашу собственную армию. Да, ты прав, вам действительно надо понимать, насколько ценен этот человек…

Январь 1920 года.

Иркутская губерния.

Транссибирская магистраль.

Метель выла, швыряя закрученные снежные вихри в стёкла штабного вагона. Сквозь эту холодную молочную пелену едва проступали высокие и чёрные силуэты скал, похожие на останки гигантских доисторических чудовищ, чьи кости выпирали из‑под земли.

Поезд стоял, никуда не двигаясь вот уже двое суток. Внутри вагона пахло угольным дымом, табаком и сырой шерстью сохнущих на вешалке шинелей. Даже аромат дорогого коньяка, к которому время от времени прикладывался подполковник Солодовников, являющийся на данный момент главным в этом застрявшем в зимней тайге поезде, не мог перебить этот стойкий запах.

На массивном дубовом столе, прикрученном к полу, лежали карты, исписанные убористым почерком листы донесений и початая бутыль того самого дорогого коньяка. У окна, заложив руки за спину, стоял сам подполковник. Он смотрел на снежную круговерть и мучительно размышлял, что же ему предпринять.

Двое суток назад его состав, шедший на полном ходу, вдруг резко остановился, чудом не врезавшись в выросшее по курсу препятствие. Сапёры, посланные на проверку, вернувшись, доложили: дальнейшей дороги нет. Тонны горной породы вместе с вывороченными с корнем вековыми соснами завалили пути. Ущелье, по которому двигался состав подполковника Солодовникова, оказалось перекрыто намертво.

Обвал. Естественный, либо постарались красные партизаны – неизвестно. Но дальнейший путь на восток был перекрыт.

– Ваше высокоблагородие… – тихо произнёс адъютант – подпоручик Лыков, появляясь в дверях. – Ротмистр Брагин прибыл.

Подполковник не обернулся, только утвердительно кивнул.

– Впусти.

Дверь скрипнула, и в вагон вошёл ещё довольно молодой офицер – не старше тридцати. Крепкий, широкоплечий, с обветренным лицом и коротко остриженными тёмными волосами, в которых уже серебрилась ранняя седина – последние два года выдались для него весьма тяжёлыми.

Глаза, в которых сквозила усталость, были стального цвета. Коротко подстриженные усы, «синева» от недавнего бритья, говорили о том, что даже в такой сложный момент этот офицер не распустился и продолжает держать себя в руках. Ротмистр вытянулся у двери и прищёлкнул каблуками:

– Ваше высокоблагородие, ротмистр Брагин по вашему приказанию явился.

Подполковник наконец обернулся, потом медленно подошёл к столу.

– Садись, Василий Никанорович, – сказал он. – И слушай.

Ротмистр сел напротив подполковника. Адъютант бесшумно вышел и прикрыл за собой дверь. В штабном вагоне остались только они двое. Подполковник разлил в два бокала коньяк – последний, что остался в бутылке. Один бокал он пододвинул ротмистру.

– Пей, ротмистр – разговор будет долгий…

Брагин взял рюмку. Коньяк обжёг горло, разлился по груди тёплой волной.

– Сам понимаешь, Василий Никанорович, ситуация у нас паршивая… – выдохнул подполковник.

Ротмистр кивнул, он и сам это прекрасно понимал.

– Обвал впереди – серьёзный. Сапёры говорят, что разобрать его вручную – дело недели, может, и больше. У нас нет недели. У нас нет даже суток – красные нас скоро нагонят. Не знаю, может быть, и этот обвал их рук дело. Но у них – свежие части и бронепоезд, а у нас – триста штыков, и полтора боекомплекта на каждого солдата.

Подполковник сделал паузу.

– Поезд мы удержать не сможем… А беря во внимание наш груз, красные не оставят нам ни единого шанса. Понимаешь, о чём я?

Ротмистр согласно кивнул, понимая, о чём говорит Солодовников. В соседнем вагоне, в специальных опечатанных сургучом ящиках, лежало золото – одна из частей Государственного золотого запаса Российской империи, который гнали во Владивосток разными эшелонами.

В поезде Солодовникова перевозилось двадцать два ящика – слитки, монеты, ювелирные изделия. Если всё это «богатство» попадёт к красным, оно станет для них не просто трофеем, а быстро превратится в оружие, продовольствие и обмундирование. И тогда сражаться с ними станет ещё тяжелее.

– Понимаю, ваше высокоблагородие.

Подполковник посмотрел на ротмистра в упор.

– Тогда слушай приказ, Василий Никанорович…

Солодовников поднялся, подошёл к карте, висевшей на переборке, и ткнул пальцем в узкую извилистую линию, обозначавшую русло какого‑то ручья, уходившего вглубь тайги примерно от того же места, где стоял поезд.

– Здесь, в двух десятках вёрст от нас, есть охотничья заимка, к которой ведёт старая просека. Место глухое…

Ротмистр подошёл поближе, вглядываясь в тонкие линии на карте.

– Берёшь десяток своих бойцов, из самых надёжных. Лошади у нас имеются, есть и несколько саней в багажном вагоне. Грузишь на них ящики и уходишь в тайгу. Метель скроет все следы. Груз надо спрятать до лучших времён… А если и пропадёт, главное, чтобы он не достался красным. Ты понял, ротмистр? Золото не должно достаться красным!

– Не достанется, ваше высокоблагородие.

Через час ротмистр стоял на снегу у открытой двери багажного вагона. Метель била в лицо, слепила острой порошей глаза и забивала снег за воротник. Рядом уже стояли трое саней, запряжённых лошадьми. Солдатики, ругаясь вполголоса, грузили на них тяжёлые деревянные ящики с надписями «снаряды» на крышках.

Солдатики кряхтели от натуги, скользили по обледенелому насту, роняли ящики на снег, поднимали их снова, закидывая в телеги. Лошади фыркали, прядали ушами и косили испуганными глазами на солдат. Их тёплое дыхание парило на морозе и оседало кристалликами льда на шерсти.

Когда сани были загружены, ротмистр обернулся. Поезд утопал в сугробах, словно длинная огромная змея, оттого и выглядел нереально. Из труб паровоза тянулся дым, который сносило в сторону ветром. В окнах вагонов мерцал тусклый свет керосиновых ламп. Заметив в окне штабного вагона подполковника Солодовникова, ротмистр отдал ему честь. Подполковник поступил точно так же.

– Ребятки, выступаем! – крикнул Брагин, стараясь перекричать шум ветра.

Лошади медленно пошли вперёд, проваливаясь в глубокий снег. Сани тихо скрипнули по утоптанному снегу, трогаясь с места – небольшой отряд ротмистра тронулся в путь. Животные шли неохотно – тяжёлый груз и метель были им явно не по нутру, в общем, как и людям.

– Но‑но, пошла, зараза! – недовольно рычал ефрейтор Демьянов, управляющий первыми санями, пробивающими снежную целину.

Рядовой Тихон, молчаливый сибиряк с обветренным лицом и маленькими прищуренными глазами, только усмехнулся в заиндевевшие на морозе усы:

– Ты её, Силантий Иваныч, не пужай. Лаской к ней надо, да добротой – тогда и толк от животины будет.

– Не учи учёного, – буркнул ефрейтор, но третировать лошадку перестал.

После чего и он замолчал, только скрип полозьев, фырканье лошадей, да свист ветра в вершинах сосен нарушали вековечную тишину зимней тайги.

Первые несколько вёрст шли по старой просеке – узкой, едва в одну колею. А потом просека закончилась. Впереди лежала настоящая тайга – густая, непроглядная, без единого просвета. Ели стояли настоящей сплошной стеной, высоченные и толстые, задевавшие верхушками низкие серые тучи. Мороз тоже постепенно крепчал – терпимо, если идти не останавливаясь. Но ближе к вечеру, когда тайга погрузилась в ранние зимние сумерки, стало основательно пробирать.