– Мне кажется, мы давно переросли этап личных интересов, но меня беспокоит другое. Учитывая, какой размах принял этот бардак, сомневаюсь, что молодой Сультье сможет попасть хотя бы к судье.

– Вы хотите сказать, живым?

– Не знаю. Может, это и перебор.

Фарель расхохотался, Кост вздрогнул и бросил на него непонимающий взгляд.

– Еще раз скажу вам, Кост: вы настоящий флик, доверяющий начальству и заточенный верить, будто подобная мерзость встречается только в кино. В политике предполагается, что не существует ни одной мерзости, о которой можно было бы сказать, что она еще не совершалась. Ни одной. Прятать трупы, чтобы стало возможным создание Большого Парижа, – в вашем коде девяносто три не больше честолюбия, чем в обычной операции с недвижимостью. Даже если она беспрецедентна. Но государство не допустит подобных обвинений. Будь у нас побольше времени, я рассказал бы вам обо всех, кому хватило соображения умереть, прежде чем заговорить. Так что предположение, будто у Люки есть все шансы не дожить до суда, – отнюдь не из области фантазий.

Фарел встал и повернулся к стене, куда изливал все, что занимало его мысли.

– Вы отстранены от должности, Кост, лишены своей группы и оружия. Однако вы единственный, кто может пойти до конца. Приведите мне Люку Сультье, дайте ему рассказать мне свою историю, пока он не рассказал ее в другом месте. Это, несомненно, единственный шанс сделать так, чтобы вас услышали. Ну, если он согласится с нами разговаривать.

– Так он с самого начала только этим и занимается – говорит с нами. Все эти его постановки специально для нас. Мы пытаемся утаить смерти, а он подкидывает нам все новые, сенсационные, и распирает их, выставляя нас неумехами. Говорить – единственное, чего он хочет.

На мобильник Фареля прилетело сообщение, и стаканы на столе завибрировали. Фарель внимательно прочел, пока Кост, погрузившись в размышления, сидел на кушетке.

– Не знаю, есть ли здесь какая-то связь, но вы упоминали квартал «Поль Вайян-Кутюрье» в Бобиньи, верно?

– Да, это эпицентр моего расследования, точка соприкосновения в деле Камиллы, Франка, Малыша и Жордана Полена.

Журналист не сводил глаз с экрана. Кост встревожился:

– Очередное убийство?

Журналист бросил ему свой телефон:

– Нет. Бойня.

Пока рассуждения Коста и Фареля приближали их к Люке, тот опередил их, завершив взятую на себя миссию. Изнуренный, но деятельный. Неотступно стремящийся лишь к поставленной цели. Еще немного. Он твердил себе, что осталось продержаться еще немного.

Черный седан проурчал через весь Париж, а затем двинулся по парижской кольцевой дороге. Пальцы Люки нервно складывали – десять раз в одну сторону и десять в другую – прямоугольник пригласительного билета, который теперь напоминал разглаженное оригами. Рядом на сиденье он заметил две знакомые холщовые сумки. Шофер произнес уже привычное:

– Выложите все из карманов. Мобильник, бумажник, документы, банковские карты.

Люка ответил ему нейтральным, почти механическим голосом:

– У меня при себе только приглашение.

Удостоверившись, что имеет дело с завсегдатаем, человек за рулем мог больше не разговаривать и остаток пути проделал в молчании. Машина затормозила на неосвещенной парковке, у подножия высотки, верхушка которой терялась в густом тумане. Недавно руководство клуба рассудило, что отели, сколь угодно престижные, слишком многолюдны и находятся под видеонаблюдением, поэтому уже больше года отдавало предпочтение уединенным частным домам или укромным квартирам.

– Если месье не впервые в Доме, ему следует знать правила, действующие по новому адресу.

– Что это значит?

– Корпус F, входная дверь в холл открыта, одиннадцатый этаж. В это время суток вы наверняка ни с кем не столкнетесь, однако из соображений безопасности наденьте маску только перед тем, как постучитесь в дверь сто шестой квартиры. В остальном правила не изменились.

В лифте, сплошь исписанном оскорблениями и угрозами, он проверил обойму. Между восьмым и девятым этажом лифт явственно замедлил движение, затем свет сделался тусклым, после чего и вовсе погас. На одиннадцатом обе двери автоматически открылись в полнейшую темноту, куда Люка вышел в черной маске на лице и с зажатым в кулаке оружием. За минуту и тридцать семь секунд он убил шесть человек.

В нескольких метрах от него человек в белой маске, как добросовестный церемониймейстер, беспокоился о судьбе той, что уже добрых четверть часа орала в задней комнате. Дурное обращение допускалось, даже могло включаться в запросы некоторых гостей. До определенного предела персоналу можно причинять вред, но уничтожать его было категорически запрещено. Один раз такое случилось; последствия едва не подорвали основы организации. Несмотря на размеры квартиры, жалобам этой дуры удалось охладить атмосферу, и теперь ее товарки в основном обменивались вопросительными взглядами, а не уделяли внимание остальным трем членам клуба. Человек в белой маске сделал погромче музыку и, чтобы оживить вечеринку, выложил на низкий столик в гостиной металлическую коробку с десятком граммов кокаина. За своими заботами месье Лояль не услышал, как раздались три резких стука, и был немного удивлен, заметив, что охраняющий вход цербер пятится, своей мощной фигурой заслоняя мужчину, засунувшего ствол пистолета ему в глотку.

С оглушительным грохотом выстрела затылочная часть его черепа открылась с какой-то немыслимой скоростью, будто крышка люка, обнажив часть мозга. Прямо у него на глазах белую маску перечеркнула красная полоса. Только когда тот рухнул, месье Лояль увидел тонкий силуэт Люки. Зажав пистолет в пальцах так, что побелели костяшки, Люка снова выстрелил, и пуля застряла в горле администратора. Тот упал на колени, пытаясь сквозь бульканье крови, которая начала его душить, произнести что-то жалобное. Выхаркнув карминовую струю, месье Лояль завалился назад в причудливой позе танцора лимбо[56].

Тут же раздались вопли трех перепуганных девушек. Не сговариваясь, двое мужчин в масках, разлегшиеся на роскошной кушетке, так что брюхо у каждого вываливалось из трусов, отважно загородились своими спутницами, как щитом. Третий, еще на ногах и не совсем понявший, что произошло за последние восемь секунд, так и держал в руке бокал шампанского. Со скоростью 1260 километров в час пуля «Люгера P08» вылетела из нарезного ствола, который сообщил ей вращение в 3333 оборота в секунду. Сперва она разбила стенку бокала, не успела сделать полный оборот вокруг своей оси в шампанском, разбила вторую стенку и закончила свой полет в сердце, до последнего удара пульсирующем в постепенно ослабевающем ритме.

Совершенно явственно различив три пистолетных выстрела и обнаружив, что из квартиры на одиннадцатом этаже нет аварийного выхода, мужчина в дальней спальне самым нелепым образом попытался спрятаться под одеялом. Два других выстрела, раздавшихся почти одновременно, решили судьбу двух последних гостей салона. Сильным ударом ноги Люка вышиб дверь. В глубине спальни скорчилась другая Камилла – перепуганная, с подбитыми глазами и распухшей губой, она пыталась натянуть испачканные кровью трусики. По ее бедрам стекала струйка мочи. Когда девушка поняла, что мужчина не будет в нее стрелять, она обличающим взглядом указала на скомканное одеяло, которое дрожало само по себе. Люка наставил туда пистолет, решившись дать последний залп. Девушка что-то жалобно пробормотала, но из-за разбитого рта у нее получилось совсем невнятно. Будто раненое животное, она на четвереньках подползла к Люке. С ее губ текла кровь. Схватившись за его штанину, она с трудом поднялась на подгибающиеся ноги. Тронула его вытянутую руку, осторожно коснулась зажатого в ней пистолета и забрала его. Люка не воспротивился. «Она вполне может убить и меня», – подумал он. Ему бы это даже понравилось. Другая Камилла наугад стреляла в того, кто был под одеялом, – столько раз, сколько позволила обойма, и под конец еще раз нажала на спусковой крючок, отозвавшийся безвредным металлическим щелчком. Одеяло сотряслось, украсилось маленькими хлопковыми облачками, а потом замерло. Девушка отдала пистолет Люке. Тот извлек обойму, которая упала на пол, и вставил новую. Затем подошел и широким движением поднял одеяло. Под ним оказался голый мужчина, прижимающий окровавленную руку ко рту, чтобы сдержать стоны. Он уставился на Люку остекленевшим испуганным взглядом быка на бойне. Люка в упор выстрелил в каждый глаз и снова накрыл убитого одеялом. Потом взял девушку под руку; вместе, шаг за шагом, они одолели коридор и вышли в гостиную. Девушку он уложил на широкую софу в теперь уже пустой комнате, если, конечно, не считать пяти тел, загромождающих пол. Люка обыскал труп человека в белой маске, обнаружил в заднем кармане единственный разрешенный здесь мобильник, которым тот имел право пользоваться при жизни. Люка встал перед девушкой на колени и взял ее за руки: