— Это отравление, — еле ворочая языком, произнес Юго.

Ноэми сунула руку в карман, чтобы достать мобильник, и, несмотря на помутившееся зрение, набрала номер пожарных. Даже обыкновенная подсветка треснувшего телефонного экрана обожгла ей глаза.

— Это воздух в доме, — продолжал Юго. — И если это отравление, то он продолжает действовать. Они ни за что не успеют.

Юго обернулся к Видалю и указал ему на гараж:

— Моя машина. Баллон чистого кислорода.

Тот побежал и вернулся со всеми баллонами, которые обнаружил в багажнике «форда». В его могучих руках они казались не тяжелее былинки. Легионер разложил их перед Юго, который оттолкнул предназначенные для погружения баллоны со сжатым воздухом и схватил наполненный чистым кислородом, что был припасен для неотложных случаев при кессонной болезни. Он вставил загубник в рот Эльзе, и та, вдох за вдохом, потихоньку пришла в себя. Когда она открыла глаза, загубник стал переходить от одного к другому: Ноэми, Юго, Эльза. В ожидании помощи.

Мигалки сначала осветили лесную чащу, потом наконец появились на дороге к дому у озера. Ноэми поискала глазами вокруг, но Видаль уже исчез. Пикассо хвостом взбивал воздух, и она вырвала толстый пучок травы, чтобы вытереть его морду, из которой еще сочилась кровь.

— И тебе, мой чудесный, тоже помогут.

Он уткнулся мокрым носом в шею хозяйки и положил лапу ей на живот, как если бы все еще хотел защитить ее.

— Даже не вздумай, грязнуля, — сказала она, нежно отталкивая пса.

В тот вечер, чтобы спасти им жизнь, понадобился совершенно покалеченный пес, мизантроп с тяжелой рукой и чистый кислород водолаза.

Вскоре после двух часов ночи дежурный врач отделения неотложной помощи больницы Деказвиля просматривал истории болезни вновь поступивших и в одном из троих узнал знакомую пациентку:

— Ноэми Шастен? Да она что, издевается надо мной?

Он стремительно промчался по ведущему к палатам длинному коридору, постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа.

— Судя по тому, что я вижу, деревня подходит не всем. Вы ведь не любите жизнь, верно? Машины у вас больше нет, так вы совершаете коллективное самоубийство угарным газом?

Пооткрывав все окна и двери, пожарные спустились в подвал и обнаружили множественные повреждения котла. Достаточно серьезные, чтобы большая часть ядовитых продуктов сгорания, бесцветных, не имеющих запаха, устремилась в дом.

— И это опять не авария, док!

— Ну, как скажете… Но мне все труднее верить вам.

Он перелистал страницы истории болезни и составил по ним список симптомов отравления.

— Тошнота? Головокружение? Галлюцинации?

— Можете отметить все три, — подтвердил Юго.

— Кому принадлежит идея с чистым кислородом?

— Мне.

— Отлично сработано. Он ускорил отделение монооксида углерода от гемоглобина. Вы как-то связаны с медициной?

— Нет, просто полицейский водолаз. Так что немного разбираюсь в отравлении крови.

— Хорошая реакция. Но ведь вас в этой истории было трое?

— Мадемуазель Сольнье в соседней палате, — уточнила Ноэми.

Подождав несколько минут, чтобы не помешать медицинскому осмотру, Шастен решилась заглянуть к Эльзе.

— Пожарные сказали мне об отравлении воздуха. Нас что, попытались убить или мне приснилось? — встретила ее вопросом молодая женщина.

— Со мной, к сожалению, это уже не в первый раз, — призналась Ноэми. — А если быть честной, то третий меньше чем за четыре месяца.

— Хороший ритм. Браво.

— И две последние попытки были сделаны, чтобы заставить меня прекратить это расследование. Ну как, это годится тебе в качестве доказательства моей искренности?

— Тебе, наверное, пришлось нелегко. Прости. Я очень вам благодарна.

— Да я-то что. Какое-нибудь лакомство моему псу — и мы квиты.

Для большей задушевности Шастен закрыла дверь и присела на кровать:

— Послушай, Эльза, сейчас половина третьего ночи. Мне невмоготу дожидаться утра и поездки к прокурору суда высшей инстанции, чтобы узнать историю твоего отца. Сейчас вся деревня в курсе твоего возвращения, так что я должна прислушиваться к малейшей вибрации. Ход событий в любой момент может ускориться, а я не знаю мелодии и не смогу отличить фальшивой ноты. Ты меня понимаешь?

Льющийся с потолка холодный белый свет придавал помещению отвратительное сходство с операционным блоком или комнатой для допросов. Ноэми включила лампу у изголовья, погасив неоновый светильник, и палата приобрела более располагающий к признаниям вид.

После секундного колебания — а возможно, Эльза просто раздумывала, с чего начать, — та приступила к рассказу о четверти века мистификации.

— Мне бы хотелось заявить, что на самом деле мой отец — ангел, — сказала она, — но это означало бы начать с обмана. Мои родители были двадцатилетними детьми, когда появилась я. Меня не хотели, но сохранили. У обоих была тяжелая наркотическая зависимость, и отец принялся грабить мелкие лавки, чтобы каждый день иметь немного денег. Его задерживали, но стоило ему оказаться на свободе, как он снова брался за старое, пока вконец не рассердил правосудие. Судья недолго колебался между заключенным папочкой-налетчиком и мамочкой-наркоманкой, и их обоих лишили родительских прав. Меня, трехлетнюю, поместили в приемную семью Сольнье в Авалоне, подальше от Парижа.

— И как же отец напал на твой след?

— Увидел по телевизору, когда мне было лет семь. В репортаже о начале строительства плотины. Мы с классом каждый месяц ходили туда на экскурсию, чтобы смотреть, как продвигается проект. Один журналист воспользовался нашим приходом, чтобы оживить свой сюжет, и задал нам пару вопросов. Вот тут-то я появилась на экране, и отец меня узнал. Выйдя из заключения в девяносто первом году, он приехал в наш регион в поисках работы, и его взяли на самое крупное сельскохозяйственное предприятие. К Пьеру Валанту.

— Как сезонного рабочего, если верить расследованию.

— Ага, в первый год. Потом на постоянную работу, неофициально, с черной зарплатой и койкой в пристройке на ферме. Это всех устраивало. Однажды Валант застал отца, когда тот слишком уж пристально рассматривал школьный двор и играющих там детей. Отец отказался объясняться, а Валант вспомнил, что маловато знает о своем странном работнике, и решил покопаться в его вещах. И в них обнаружил мою фотографию. Прежде чем вызывать полицию, Валант, который к тому же опасался, что может накликать на себя инспекцию по труду, предъявил найденную фотографию моему отцу и потребовал разъяснений. Отец поведал ему свою историю. Рассказал об уголовном прошлом. О запрете не только видеться с дочерью, но даже к ней приближаться. Долгое время он издали смотрел, как я расту, и этого ему было достаточно. Потом в результате нелепой случайности мой приемный отец умер, и он отважился заговорить со мной. Я не стану описывать вам, с какой радостью встретила девятилетняя девчонка возвращение родного отца и как нам удавалось ежедневно встречаться тайком сразу после ужина, чтобы рассказать друг другу, как прошел день. Мадам Сольнье думала, что я провожу время с Алексом и Сирилом, она так ничего и не узнала. Это были девяностые годы, мы жили в сельской местности, подростки до наступления темноты успевали нанести свои «четыреста ударов»[146], это никого не шокировало. А вот что касается нашего общения с отцом, тут Валант не упустил даже мельчайшей подробности. Они на какое-то время даже как-то сблизились.

— Сблизились? — удивилась Шастен. — А вот Пьер Валант совсем по-другому говорил об этом во время допросов.

— Ну, в этом-то я не сомневаюсь. А на самом деле отца нередко приглашали к ним на ужин. Но однажды, уже ближе к вечеру, страшно перепуганный Валант ворвался в пристройку к моему отцу, чтобы сказать, что на ферму вот-вот явятся флики, что они вычислили его, Фортена, утверждал, что теперь его арестуют за то, что он общается со мной, что нас видела Маргарита Сольнье, которая и донесла в полицию, что ему придется вернуться в тюрьму, что он никогда больше меня не увидит, что ему надо поскорей бежать и он, Валант, ему поможет.