Адам снова обосновался на дюне. Снова сходил повидать Антуана, старого хиппующего сторожа женского поселения. Безрезультатно. Воспользовавшись близостью центра Джальфари, где происходила официальная раздача еды, он снова встал возле нескончаемой очереди с фотографией в руке, чтобы выклянчивать минутку внимания, как нуждающиеся клянчат монетку. Прочитав надпись на вывеске «Центр имени Жюля Ферри»[191], он понял, что название «Джальфари» представляет собой очередную переделку мигрантами на свой лад французского имени. Он провел там больше трех часов и опять ничего не добился, только едва не получил солнечный удар.

Он снова отправился к Жюли из общества «Care4Calais», «бюро» которого заприметил прежде. Спасенный со свалки белый сборный домишко стоял прямо на песке, сразу за «Бельгиум китчен», в западной части «Джунглей», где располагались палатки «Врачей без границ» и трейлер волонтерского юридического центра. В некотором роде административная зона, вечно переполненная беженцами. Все эти люди с документами в руках надеялись, что английские власти наконец дадут положительный ответ на их запрос о воссоединении семьи.

Прошло уже две недели с тех пор, как Адам приходил туда и ему отвечали — вежливо или ободряюще, с сочувствующей улыбкой или со скорбным взглядом. И все же каждый день до наступления темноты он продолжал показывать фотографию всем, кто соглашался на нее взглянуть. У гуманитарных добровольцев он вызывал эмпатию, но в беженцах мгновенно пробуждал воспоминания об их собственных утратах, так что некоторые старались его избегать.

Выбившись из сил, Адам укладывался у себя в палатке, но еще долго не мог заснуть. Он понимал их — те взгляды, которые советовали ему больше не ждать, больше не надеяться, отказаться от борьбы, смириться со случившимся, чтобы не сойти с ума. Адам понимал их и видел, как люди проходят мимо. С комом в животе, с судорогой во внутренностях, так что от боли слезы выступали на глазах. Он боялся за жену и дочь вот уже три недели — с тех пор как расстался с ними и Майя пальчиком нарисовала на стекле такси сердечко. Три недели страха, постоянного, острого — никто не вынесет подобного. Преодолев отвратительную ночь, Адам вышел из палатки, готовый встретить новый день.

Черный мальчишка сидел всего в метре от него на дюне, положив голову на согнутые колени. У его ног стоял рюкзак пронзительно-синего цвета, а в руках у него было мачете, острием лезвия которого он чертил узоры на песке. Сперва стрела, потом круг, а затем — полоса, напоминающая копье. Услышав, что его покровитель проснулся, он прекратил свое занятие и стер знаки.

По изгибу лезвия Адам признал оружие, которое отобрал у одного из стражей афганского борделя, а потом оставил на опушке леса, где они спрятались. Он и сам не мог бы сказать почему, но после мучительной ночи появление этого ребенка что-то изменило в его душе. Адам присел рядом с мальчонкой и позволил первым солнечным лучам ласково гладить лицо. Увидел собственное загнивание и застой. Он не хотел обустраиваться, словно желал убедить судьбу, что не останется здесь надолго. Но утро меняет беззащитных людей, без меча и щита. Невозможно лгать себе. Вероятно, он проведет в «Джунглях» гораздо больше времени, чем ему хотелось признаться себе.

Надо было развести огонь и обложить кострище камнями. Купить кофе, чай и какое-нибудь печенье. Найти кусок ткани и натянуть между деревом и палаткой, чтобы защититься от полуденного солнца. Адам погрузил пальцы в еще прохладный песок, а потом повернулся к мальчику:

— Ты понимаешь мой арабский?

Тот неуверенно закивал головой, и Адам решил использовать самые простые фразы.

— Ты сидел здесь всю ночь?

Новый кивок.

— А как тебя зовут?

Мальчонка не ответил. Тут Адам вспомнил его крики той ночью. Крики без слов, горловые. И его молчание со вчерашнего дня. Он взял его за руку и притянул поближе. Ребенок попытался высвободиться, но Адам сильнее прижал его к себе. Потом схватил за подбородок и насильно открыл ему рот. Культя языка. Отрезанного или вырванного. Обрубок бесполезной розовой плоти. Хотя Адам держал крепко, мальчишка пустил в ход кулаки и ноги, так что сириец в конце концов отпустил его. Однако, освободившись, ребенок остался сидеть возле Адама.

— Писать умеешь?

Скрестив на груди руки и насупившись, ребенок отрицательно покачал головой.

— Ладно. Тогда мне придется подобрать тебе имя. — Адам поднялся с песка, мальчишка тотчас последовал его примеру. — И найти для тебя палатку. Даже у псов есть конура.

Черный мальчуган обиженно нахмурился.

— Отлично, вижу, что ты меня действительно понимаешь, — улыбнулся Адам.

Эта парочка казалась невероятной. Эта связь — немыслимой. Высокий мужчина, достаточно крепкого телосложения, чтобы не возникло желание ему докучать, и мальчонка с черным, как его кожа, взглядом, под удивленными взглядами других беженцев вместе шагали по Елисейским Полям «Джунглей».

По пути, завидев человека, чье лицо было ему незнакомо, Адам показывал фотографию, а мальчик держался рядом, каждый раз отступая на несколько шагов, как только посторонний подходил слишком близко.

Когда они добрались до входа в суданское поселение, ребенок уселся на плоский камень, и дальше Адам отправился один.

— Мой друг, — встретил его Усман. — Вижу, вы стали неразлучны.

— Мне это не мешает. Он, пожалуй, тихая компания. Я подбираю ему имя.

— Назови его Килани, — без малейшего колебания предложил Усман.

— Почему бы и нет? Звучит красиво.

— Так звали моего сына.

— Я не знал, что у тебя есть сын, а тем более что ты потерял его.

— Ты вообще мало что обо мне знаешь, Адам, и это хорошо. Я был солдатом. Убивал мужчин и других, которые ими еще даже не стали. У меня не было выбора. Но у каждого из них тоже был отец, который должен ненавидеть или искать меня. И этому нет конца. Мы такие разные в нашей единственной жизни. Отец, убийца, друг.

Какой-то суданец поставил перед ними две разнокалиберные чашки, до краев наполненные чаем, сладким, как пчелиные соты. Адам сделал глоток и поморщился.

— Когда Нора приедет сюда, она приготовит тебе чай гораздо вкуснее. И ты никогда не сможешь пить никакой другой.

Нора и Майя. Усман слышал их имена по сто раз на дню, но никогда бы не осмелился высказать Адаму свои мысли. Он даже предпочел укрепить друга в его иллюзиях и ткнул пальцем в сторону пластикового навеса, натянутого вокруг костра, чтобы защищать от ветра. На этом навесе одно за другим черным фломастером по-арабски были написаны имена и фамилии.

— Это те, кому удалось перебраться в Юке. Мы грустим о том, что утратили общество наших братьев, но они дают нам надежду. Они говорят нам, что это возможно. Однажды ты, твоя жена и твоя дочь будут в этом списке. Я сам впишу вас в него. Это будет прекрасный день.

Усман тотчас укорил себя за то, что обольстил нового друга сладкой ложью. Очень скоро Адам поймет, что ему придется совершить путешествие в Англию одному. Но этот момент еще не настал.

Они допили чай, и Адам попрощался. Весь день, стоило ему встать, мальчишка повторял его движение, как мимы, которых ребенком Адам видел на улицах Парижа.

— Килани. Как тебе такое имя?

В знак согласия мальчик пожал плечами.

— Во всяком случае теперь оно у тебя есть.

Когда жара делала невыносимым пребывание в сборной металлической постройке ассоциации «Care4Calais», кабинетом Жюли служили установленные прямо на песке стол и четыре раскаленных от солнца пластиковых стула. Она как раз заканчивала бурный телефонный разговор, и Адам впервые мог увидеть девушку без ее такой успокаивающей улыбки.

— Здравствуйте, Жюли. Наверное, я не вовремя?

Она сделала глубокий вдох, словно перевернула страницу, чтобы перейти к следующей главе. И улыбка засияла снова.