Растянувшись на полу, положив голову на скрещенные ноги Люки, Малыш сладко спал. Сейчас он, как никогда, соответствовал своему прозвищу. Для полноты картины не хватало разве что колыбельной, которую напевает кормилица. Препарат испарялся быстро, салфетка почти высохла, и Люка ее убрал. Он похлопал спящего по лицу, а затем отвесил ему звонкую пощечину, но так и не разбудил. Тогда он встал и выкатил из кладовки номер 53 инвалидное кресло. Он и так уже достаточно долго подставлялся; остальное произойдет в спокойной обстановке, в крепком и надежном доме уединенной фермы, которая, словно людоед, поджидала свое второе блюдо. К слепящему возбуждению мести теперь добавилась безумная гордость от осознания, что он заменяет собой Правосудие.

Малыш очнулся совершенно голый; он лежал на животе и был прочно привязан к столу в гостиной. В верхушку черепа впилась жестокая головная боль. Поначалу Малыш решил, что вокруг непроглядная темнота, но потом ощутил на лице прикосновение ткани и собственное дыхание, которое возвращалось к нему горяче́е, чем его кожа. Когда сняли капюшон, сетчатку обожгло, и Малыш долго моргал, привыкая к яркому свету. Он видел только покрытый терракотовыми плитками пол большой комнаты, отделанной камнем и деревом, но при этом теплой, а приподняв, насколько возможно, голову, заметил огромный камин. Люка не испытывал никакого желания говорить с этим типом; тишина, в которой должна была происходить следующая сцена, заполнилась лишь вопросами его новой жертвы, оставшимися без ответа. В отсутствие собеседника они скоро прекратились и сменились нескончаемым потоком оскорблений. Люка погрузил руки в складки полуразведенных бедер и крепко ухватил член и яички. Потом принялся обвязывать основание крепкой веревкой, еще и еще, стягивая все сильнее. Фиолетовый цвет, разлившийся по задушенным детородным органам Малыша, зловеще потемнел. Причиной парализующего страха его огромной добычи, распластанной на столе, были скорее предчувствия, чем реальная боль. Завершив изготовление этого букета из плоти, Люка крепко ухватил яички и как можно сильнее оттянул назад, а затем отрезал одним взмахом ножниц. Крови вытекло совсем чуть-чуть. Малыш заорал как резаный.

Благодаря школьным учебникам старшего брата Люка смог составить список того, что содержалось в аптечке матери, и вычислить правильные дозы. Одновременно он пришел к выводу, что Камилла, если хотела словить кайф, могла бы и не покидать особняка: надо было всего лишь порыться в том, что и так уже было в ее распоряжении. На вес примерно в девяносто пять килограмм он рассчитал нормальную дозировку барбитуратов, затем, учитывая плотное телосложение Малыша и желаемую цель, помножил на четыре.

Люка поднес к губам Малыша бутылку воды, в которой были растворены барбитураты. Подобно тому как отталкиваются два одинаковых магнитных полюса, тот отворачивался всякий раз, как горлышко оказывалось перед ним. Великан уже не казался внушительным, он больше не мог напугать. Малыш Кулибали стал всего лишь тихо плачущим мальчишкой, бесконечно твердившим бесполезные «почему».

– У тебя еще остался хобот. Могу и его отрезать.

Довод подействовал; Малыш выпил большими глотками.

Не прошло и пятнадцати минут, как гигант закрыл глаза, а Люка приступил ко второй части диптиха. Он натянул на Малыша белый свитер с тремя дырками от пуль и, воспользовавшись инвалидным креслом, погрузил его в «лендровер». А потом направился к заброшенным складам в Пантене. Во время ночной подготовки он выяснил, что охранник никогда не отлипает от портативного телевизора, а у его сторожевого пса нет ничего от Цербера. На всякий случай он предусмотрел, чем занять зверя, если тот окажется слишком навязчивым. Лакомство, чтобы держать его в сторонке. Лакомство, которое он только что отхватил от тела Малыша Кулибали.

Хватило двух экстренных выпусков новостей, чтобы в жизни месье Симона произошел радикальный поворот. В первом рассказывалась история, где были смешаны кастрация и пробуждение во время вскрытия. Совершенно невероятная, она сперва вызвала у него улыбку, но заинтриговала, когда на фотографии в газете он узнал лицо одного из знакомых Камиллы – черного великана, которого отнес к разряду нерегулярных связей.

Три дня спустя, когда месье Симон пытался побрить свое морщинистое лицо, стараясь как можно меньше порезаться, из маленького радиоприемника, висящего на дверной ручке ванной комнаты, объявили начало утренних новостей. Он слушал вполуха, пока не услышал, как диктор произнес следующее:

«Наконец снят покров тайны относительно личности человека, обнаруженного сгоревшим на вилле в коммуне Пре-Сен-Жерве. Франк Самуа, тридцати одного года…»

Имя подействовало на месье Симона как электрический разряд. Мысли сменялись у него в голове с бешеной скоростью. Четыре десятилетия занятий одной и той же деятельностью, когда ему платили за то, чтобы вынюхивал, и за то, чтобы молчал, развили у него несомненную способность чувствовать, когда ветер меняет направление. Он был в курсе связи между похороненной с позором Камиллой, Франком Самуа и Малышом Кулибали, поскольку сам когда-то эту связь установил. Вопрос, который он сейчас задавал себе: не подвергнет ли эта информация опасности и его в самом ближайшем будущем.

Верующим он не был, библейские заповеди не соответствовали менее суровым принципам его профессии, но он все же решил, что пришло время посетить город, откуда он родом. На Ближнем Востоке. Поэтому он исчез, чтобы о нем забыли.

Для большей эффективности таблетку надо было рассосать, но Кост ненавидел этот вкус и попытался забить его сладостью апельсинового сока. Перед тем как лечь спать, он выпил половину и принялся за вторую. Ему нужна ночь настоящего сна, и, если не получается уснуть самостоятельно, пусть поработает бромазепам. Перед тем как провалиться в сон, Кост мысленно выстроил все детали дела и вновь проштудировал все сведения, как уже закрытые, так и новые, которые еще требовалось проанализировать. Среди них было два демонстративных убийства и масса забытых смертей. И его друг Матиас. Была ложь. Была пропавшая дочь Сультье, одно лицо с маленькой наркоманкой из сквота. Придется дождаться результатов эксгумации и анализа ДНК, потому что только такой ценой ему, возможно, удастся войти в своих грязных ботинках в бархатный покой семьи Сультье.

Вокруг него принялся отплясывать развеселый скелет с ощетинившимся шприцами черепом; Кост закрыл глаза и следом за скелетом погрузился в глубины сна.

От первого, звучного удара он приподнялся в постели. Прислушиваясь к темноте, замер. Какое-то бормотание, едва различимое. Вторым ударом выбило дверь. По прихожей разлетелась щепа, одна из петель с металлическим звоном ударилась о стену, упала и закружилась волчком на полу. Квартиру затопила бушующая волна людей в черной форме; Коста стащили с кровати, заломив ему руки за спину и пригнув ему голову. Целясь в него, один из полицейских выкрикнул из-под визора:

– Пушка, где твоя пушка?

Косту всегда хотелось знать, какое впечатление производит задержание в шесть утра с таранным ударом в дверь. Теперь он знал.

Сидя в одних трусах и белой футболке на краю кушетки в гостиной, по-прежнему в наручниках, с заведенными за спину руками, Кост дал своим коллегам время провести проверку безопасности. Когда все помещения получили оценку «все чисто», в гостиную вошел человек в штатском. Кост с первого взгляда узнал Дариуша Абассиана. Услышав лай в соседней комнате, он повернулся к комиссару отдела внутренних расследований.