– Какая-то ваша машина подбросила меня сюда четверть часа назад, но к месту преступления меня еще не подпустили.

– Пойдемте, я вас отведу. Держите руки в карманах, чтобы ни к чему не притрагиваться.

Женщины пробрались сквозь толпу журналистов, отбились от фотоаппаратов и видеокамер, которые развернулись к ним под шквал хоровых торопливых вопросов:

– Вы подтверждаете, что это убийство? Оно связано с предыдущими? Кто этот вампир? Подтверждаете ли вы существование серийного убийцы?

На вызовах полицейские никогда не пользуются лифтом. Подростки могут нарочно вывести лифт из строя, и вдобавок лифты ломаются сами по себе. Так или иначе, всегда досадно потерять время или провалить операцию из-за того, что было лень подняться на три лестничных пролета. Поэтому флики никогда не пользуются лифтом – за исключением Джеврик. В тесной шумной кабине, которая поднимала их на четырнадцатый этаж, Леа Маркан переспросила:

– Этот журналист правда сказал «вампир»?

– Увы, да.

– То есть?

– Потерпите.

Холодильник оставили открытым, и патологоанатому разрешили заглянуть туда, даже притронуться, только непременно в перчатках и хирургической маске, чтобы при каждом произнесенном слове не загрязнять место преступления своей ДНК. И при условии, что все положит на место. Леа Маркан задумалась: неужели только ей кажется очень художественной эта вереница наполненных красной жидкостью склянок на холодном белом фоне? Поверх своей густой бороды начальник группы криминалистов не сводил с Леа глаз и утвердительно кивнул, разрешая взять в руки одну из банок.

– Цвет, вязкость; я могу ошибиться, но склоняюсь к тому, что это кровь.

Пальцем, как сопровождающие уточняют количество детей на школьной экскурсии, она посчитала склянки. Привычная к самым разным емкостям, она пробурчала себе под нос:

– Две по семьсот пятьдесят миллилитров, три по пятьсот и четыре по двести пятьдесят. Ровно четыре литра. В теле их пять; даже если учесть то, что какое-то количество могло остаться в венах и внутренних органах, все-таки литра не хватает. А где тело?

Коридор, который был продолжением гостиной, периодически освещался ослепительно-белым светом, когда сотрудники криминалистической лаборатории под разными углами фотографировали место преступления. В сопровождении Джеврик Леа направилась на свет вспышек и оказалась в ванной. Ее снова приятно поразило то же сочетание цветов. Чтобы в подобной ситуации оставить место эстетике, надо повидать много шокирующего. Белизна кафельной плитки и ванны резко контрастировала с кровью, выписавшей замысловатые узоры, плотность которых уменьшалась по мере падения кровяного давления.

– Вот и недостающий литр, – сделала вывод Леа.

Зеркало в ванной было разбито по центру, будто кто-то в ярости хватил по нему кулаком, и лицо Леа отразилось в нем раздробленным, искаженным. Мысленно она отметила, что несколькими часами раньше убийца, должно быть, смотрел на свое отражение в этом же самом зеркале, и почувствовала себя ближе к нему, даже слишком близко.

– Извините, что повторяюсь, но где же тело?

Человек с фотоаппаратом сделал ей знак следовать за ним в конец коридора, и она еще немного углубилась в квартиру. Леа подумала о «Божественной комедии», о девяти кругах ада и о сошествии Данте. «Входящие, оставьте упованья»[49].

В спальне, освещенной единственной голой лампочкой, свисающей с потолка, с окнами, закрытыми простынями, лежал Жордан Полен. Мертвенно-бледное голое тело, ноги соединены, руки раскинуты в стороны, а на уровне сердца глубоко воткнута отломанная деревянная рукоятка черной бейсбольной биты. На мгновение Леа озадачил стоящий на хлипкой тумбочке телевизор: на треснутом экране без звука сменялись психоделические картинки. Еще одна расколотая отражающая поверхность. Леа Маркан уступила место криминалисту.

– Недостаточно крови вокруг раны, тем более в этом месте. Очевидно, удар нанесен уже после смерти.

Около горла четко просматривались два небольших прокола размером с зубчик вилки или острый клык.

– Несмотря на то, что́ нам, похоже, пытаются внушить, кровь вытекла не отсюда.

Взгляд Маркан привлекла красная полоска на уровне паха. Рукой в перчатке она слегка отодвинула вялую ляжку.

– Широкий разрез бедренной артерии – вот это более вероятно. Должно быть, он был полностью обескровлен в течение четырех-семи минут. Сплошная бледность кожи, отсутствие цианоза.

Вместе с ней в спальню вошел начальник бригады криминалистов:

– Слово, которое вы сейчас произнесете, – гиповолемия, или обескровливание.

Заинтригованная, она повернулась к нему и искренне улыбнулась:

– Нет, я собиралась сказать «вампиризм», как все.

Оказавшись на улице, Леа, которую журналисты так и не опознали, пробилась сквозь их толпу, отошла подальше и второй раз подряд отправила сообщение на автоответчик Коста, который с самого ее прибытия находился вне зоны доступа.

– Боюсь, все не так просто, Кост. Ночь не для всех была спокойной.

– Поясните.

– К этому я сейчас перейду. Сегодня в пять тридцать утра сосед Жордана Полена обнаружил его мертвым и совершенно обескровленным; кровь перелили в склянки и убрали в холодильник. У него рана в паху, дыра в сердце и два прокола на уровне горла.

Перед глазами Коста плясали три слова. Зомби, самовозгорание и вампир. Низкобюджетное кино, достойное Эда Вуда[50]. А Кост арестован и бездействует, и это никуда не годится. Однако он знал, что сумасшедшие, которые кричат о своем выздоровлении, как правило, получают двойную дозу оболванивающих таблеток. Произносить слово «подстава» тоже без толку – нет, его должен произнести сам Абассиан. Кост молился, чтобы у флика из отдела внутренних расследований мозги оказались включены.

– Что вы думаете о свидетеле, который приходит к вам с именем виновного и его мотивами?

Абассиан удивился, что Кост решил вести в этом танце, и согласился подыграть:

– Думаю, что заинтересовался бы им так же, как и тем, кого он сдает.

– Точно. Я тоже не особенно люблю, когда мне подносят выводы на серебряном блюде.

В кабинет вошел полицейский в форме и поставил на стол две чашки кофе. Через приоткрытую дверь Кост заметил группу любопытных фликов, делающих вид, что смотрят куда-то в другую сторону, а не подслушивают. Может быть, Кост и не флик века, но он достаточно известен, чтобы его задержание встряхнуло мир полиции.

– Сахар есть?

– Увы, нет.

Кост, который уже начал к этому привыкать, отпил глоток теплого и слабого кофе и продолжил:

– Во-первых, кража из хранилища вещдоков в отделе наркоконтроля. Пятьсот грамм кокса, неслабо для перепродажи. Дальше я представляю себе анонимный звонок, чтобы вы оказались где надо, когда я буду беседовать с Поленом. А еще лучше и не так утомительно для вас – фотографии вам могли доставить.

Абассиан не отреагировал, давая ему возможность развить мысль.

– Сегодня с утра вы организуете небольшую операцию, вызываете кинологов, и в тот самый миг, когда вы вышибаете мою дверь, Полену пускают кровь. Со скованными за спиной руками в наручниках и с десятком фликов в квартире у меня неплохое алиби, согласитесь.

– Вы могли кому-нибудь это поручить.

Кост рассмеялся. Такой аргумент он мог бы выдвинуть и сам, находись он сейчас по другую сторону стола.

Голос, хоть и приглушенный разделяющими два кабинета стенами, прозвучал отчетливо и громко:

– Твою мать, да сними ты эти наручники, я такой же флик, как ты!

Услышав знакомые интонации, Кост иронично заметил:

– Не могу с уверенностью сказать, кто там у вас, но, если позволите дать вам совет, я бы с лейтенанта Скальи наручники не снимал.