Кост шагал из службы криминалистического учета, на ходу пробегая технический отчет глазами. В кабинете первой группы Сэм, стоя в центре комнаты, что-то читал остальным с планшета:

– Первый известный случай был зафиксирован в Вероне, Италия, в тысяча семьсот тридцать первом году. Жертвой стала графиня Корнелия Банди, шестидесяти двух лет. В своем решении судья собственной рукой написал: «Судя по всему, таинственный огонь сам собой вспыхнул в груди графини». В тысяча семьсот восемьдесят втором году похожий случай; хирург, проводивший осмотр тела, объявил: «Тело само усохло меньше чем за семь часов, в то время как ни один из предметов одежды не обгорел». В тысяча девятьсот семьдесят седьмом году эксперт, назначенный прокуратурой Нанси, допускает в своем отчете, что, возможно, имел место случай самопроизвольного возгорания. Женщина найдена у себя дома обгоревшей, кости, превратившиеся в уголь, должно быть, находились под воздействием температуры в две тысячи градусов по Цельсию, в то время как в квартире больше ничего не сгорело. К этому следует добавить события, которые произошли в присутствии очевидцев. Тысяча девятьсот тридцать восьмой год, Челмсфорд, Англия, – юная девушка загорается в бальном зале; другая в тысяча девятьсот восьмидесятом – на дискотеке в Дарлингтоне. В каждом из этих случаев на месте не обнаружено ничего, что ускоряло бы сгорание. В две тысячи десятом году ирландская полиция сама сделала вывод, что причиной гибели пенсионера в Голуэе могло стать самопроизвольное возгорание и…

Кост прервал его, швырнув ему на стол отчет центральной лаборатории.

– А в две тысячи двенадцатом Франк Самуа умер в результате сожжения, облитый бензином, – и никакой тайны. Уточняю: девяносто восьмым, неэтилированным.

Ронан, как всегда, выступил тактично:

– Самым дорогим, широкий жест.

Сэм был заметно разочарован. Его уже лишили иллюзий на предмет зомби, а теперь и самопроизвольное возгорание больше не вызывало ни у кого интереса. Чуть больше увлеченный версией, связанной с тайной, чем научным объяснением, он переспросил:

– В лаборатории уверены?

– Использование хромографа в газовой фазе с детектором ионизации огня – это представляется тебе удовлетворительным? На мой взгляд, язык и голову сломаешь – следовательно, можно не сомневаться.

Кост уселся посреди кабинета:

– Меня сейчас загарпунила Дамиани. Ей только что звонил Марк Фарель, репортер-криминалист, который обычно не склонен нас щадить.

– Специальный полицейский навозный жук, – добавил Ронан. – Фарелю это дело небось настолько по кайфу, что он, наверное, даже предложит нам сотрудничать, вместо того чтобы в спину нам стрелять.

– В каком-то смысле. И этим преимуществом мы воспользуемся. Пресса уже в курсе – чтобы связать эти два дела, доказательства ей не нужны. Представляю себе завтрашние заголовки; еще чуть-чуть – и пойдут слухи, а в департаменте все затрясет. Для справки: Дамиани уже донимают из конторы на набережной Орфевр, тридцать шесть. Интересуются этим делом.

Зная, что надо проявлять сдержанность, Де Риттер все же отважилась:

– А я думала, когда преступник неизвестен, за убийства берутся они; как вы тогда объясните, что их служба еще не расщелкала эти два дела?

– Парижский убойный отдел – это весьма пожилая дама, ей уже сотня лет, в то время как уголовная полиция Девяносто третьего департамента – юная барышня, которой всего тридцать. У нас в среднем за год получается девяносто расследований убийств и попыток убийства на двадцать сотрудников. А старой парижанке приходит в среднем сорок пять дел – в два раза меньше, чем нам, – на пятьдесят пять вкалывающих на нее полицейских, то есть в три раза больше следователей. Видишь этот перекос и понимаешь, почему у них все время рекордная раскрываемость. Пока в этом деле, как и в другом, не на что опереться, а они ждут. Вывод: мы остаемся в этом бардаке, так что ускоряемся и распределяем роли.

Кост открыл лежащие перед ним папки, пробежался глазами по протоколам.

– В картотеке обнаружили, что Франку Самуа принадлежал красный «БМВ» шестьсот тридцать третьей модели. Сэм, посылаешь в штаб уголовной полиции депешу, чтобы за машиной установили слежку, я хочу эту тачку, и чтобы служба криминалистического учета мне ее передала полностью в цианоакрилатовой камере для исследований отпечатков. Мне нужны имена всех, кто когда-либо пристраивал в ней свою задницу.

Сэм посмотрел на нового лейтенанта и догадался, какой вопрос буквально жжет ей губы.

– Цианоакрилат. Для обнаружения отпечатков лучше порошка – точнее. Это жидкий клей, который испаряется; после сушки получаешь затвердевший образец отпечатка. Упустить невозможно. Не стесняйся спрашивать.

Кост продолжил:

– Сэм, когда закончишь, свяжешься со всеми газетами и найдешь, каким образом они узнают столько же, сколько и мы, и почти так же быстро. Они будут талдычить о защите своих источников – будь убедителен. В крайнем случае свяжись с Фарелем.

– Уже иду.

– Ронан и Меткий Глаз – вы возвращаетесь в Пре-Сен-Жерве.

Ронан посмотрел на Коста так, будто только что получил наказание. Некоторые пары не срабатываются сразу, и он чувствовал, что с этой, которую он уже в шутку прозвал Грузовиком, ему грозят проблемы. Он считал, что в уголовную полицию Девяносто третьего департамента женщин-полицейских набирают слишком редко, но надо же было напороться на то, что в его представлении было архетипом лесбиянки. Не обращая внимания на эти капризы, Кост продолжил:

– Обнаружен труп, но опрос соседей до сих пор не начат. Откопайте мне свидетеля и передайте от меня привет старушке с детским телефоном. Ронан, во второй половине дня задействуй своего человека в больнице имени Жана Вердье. Вот уже два дня, как Малыш Кулибали туда поступил, пора бы уже, тебе не кажется?

– Ага. Небось он нас уже заждался, извелся весь.

И снова Де Риттер растерялась, но предпочла промолчать.

– Ну а я загляну к Сюзетте Самуа, – добавил Кост. – Мы ей обещали.

Сюзетта Самуа нарушила молчание:

– Это новый телевизор.

– Вижу.

– Он побольше – человек из магазина сказал, что это плазма, но я не знаю, что это значит.

– Он не подключен?

– Да ну, я его не смотрю, я слушаю радио. Я поставила его перед окном на случай, если сын окажется поблизости: он увидит в окно телевизор, это наведет его на разные мысли, и он меня навестит. Телевизор стоит как мебель, им только кот и пользуется – забирается на него и смотрит сверху.

Кот мирно мурлыкал на коленях у Коста. Сюзетта не привыкла видеть его таким общительным.

– Так вы любите кошек?

– В последнее время я часто их встречаю, но не при самых лучших обстоятельствах. Вы уже сколько телевизоров купили?

– Это седьмой, но иногда мне их дарят.

Кост все сидел, почти не двигаясь и почти не разговаривая. В любом случае надо бы решиться. Он уже открыл было рот, сделал глубокий вдох, чтобы заговорить, но закусил губу. Сюзетта обратила к нему покорную улыбку, и Косту показалось, что в ее взгляде мелькнуло что-то вроде вновь обретенного покоя. Постыдное для матери чувство облегчения.

– Без толку его ждать, да?

Он прошептал:

– Именно так.

Кост сидел так близко, что мог ее обнять. Но он не пошевелился. Сюзетта приложила ладонь к его щеке и слегка похлопала, как делают бабушки внукам.

– Ты не слишком-то любишь смерть. Для флика…

– Честно говоря, на смерть мне плевать. А вот те, кто продолжает жить, меня беспокоят.

– Останься перекусить. Я сделала жаркое с бататами, мне одной многовато.

Он посмотрел на часы. 16:20. Самое время ни в чем не отказывать Сюзетте Самуа.

Не ожидая его ответа, она ушла в кухню. Пока он здесь, она не будет плакать. Грусть – это личное, ею не делятся.