Не называя Камиллу по имени – одной из целей было как можно дальше отвести борзописца от семьи Сультье, – он все же умудрился заинтересовать журналиста историей малолетней наркоманки.

– Привет, Марк.

– Шалом, месье Симон.

– Хотелось бы, чтобы вы меня успокоили.

– Посмотрим, что я могу сделать.

– Я занимаюсь расследованием относительно одного уголовного дела. Девушка-подросток, умерла от передозировки в сквоте коммуны Ле-Лила. Я знаю, что преступлением занималась уголовная полиция Девяносто третьего департамента, так как уже связывался с офицером, но, когда попытался узнать побольше, в канцелярии мне сообщили, что такого дела не существует. Подозрительная смерть без расследования; вам такое кажется правдоподобным?

– Можно потерять дело нечаянно, но тогда не сегодня завтра оно должно снова появиться. А вот если оно потеряно намеренно, это совсем другая история.

– И часто такое случается?

– Вовсе нет, я развлекаюсь своими журналистскими фантазиями. А почему вы позвонили мне? Что-то такое чуете?

– Среди судебных хроникеров вы считаетесь самым крупным специалистом по части грязного белья, и я подумал, что, раз у меня есть провокационные вопросы к полиции, вы бы обиделись, если бы я не обратился к вам.

– Вы очень любезны. А вы по-прежнему на службе у семьи Сультье?

Вот с этого момента надо проявить особую деликатность.

– После кончины отца семейства уже нет.

– Это наверняка пробило серьезную брешь в ваших доходах.

– Вы его всегда демонизировали, Марк. Жак Сультье был политиком, со всеми прилагающимися компромиссами.

– Кто идет на компромиссы, компрометирует себя, нет?

– Если вам нравится играть словами.

– То есть эта история с молодой потеряшкой из сквота не имеет ничего общего с исчезновением юной Сультье, которую они удочерили.

Вот тебе и деликатность. Тут Фарель превосходил Симона – он знал свою тему ничуть не хуже главных действующих лиц. Старик только что бросил журналисту палку, и тот вернется не раньше, чем изжует ее всю и намертво стиснет клыками.

Обладая профессиональным инстинктом журналиста, Фарель чувствовал себя ближе всего к правде, только столкнувшись с ложью, которую пытаются скрыть. Он умел распознать фальшивую ноту в голосе, лишний вздох, колебание, которое выдает собеседника, а разговор с месье Симоном заронил в него семя подозрений. Старый сыщик явно пытался его обмануть этой историей о неизвестной девушке, умершей от передозировки. Историей, очень похожей на ту, что могла произойти с юной Камиллой Сультье; хотя ее профиль не совпадал с прочими.

В глубине души Фарель знал, что все эти исчезновения были неизбежны, но прежде, чем выдавать сенсационную новость, следовало собрать сведения: несмотря на все свое терпение, он был еще далек от цели.

За почти год расследования он увешал газетными вырезками в поисках потенциальных кандидатов – тех, чья безымянность позволяла втихомолку уничтожить все упоминания о них, – всю северную стену своей гостиной.

Каждое утро Фарель непременно, чтобы ничего не пропустить, как старушка, выискивающая в газетах купоны на скидки, тщательно прочитывал раздел происшествий и все срочные сообщения агентства «Франс-Пресс».

Одновременно он охватывал и другие темы, не всегда интересные, но неизменно дающие пищу для размышлений: пропажи людей были его хобби, своего рода фоновым расследованием, его навязчивой идеей. На некоторых вырезках появлялись прикнопленные бумажки с пометкой «возможно», заглавными буквами и с вопросительным знаком. На семнадцати вырезках, на сей раз красным, значилось «точно» – порой запись делалась с такой горячностью, что оказывалась на обоях.

Сам того не зная и, более того, не желая, детектив передвинул кусочки пазла, и круг чтения журналиста теперь сделался четче. Его центром стала Камилла Сультье. Бо́льшая часть убийств в департаменте Сена-Сен-Дени автоматически приводила к уголовной полиции Девяносто третьего департамента и обладала одной общей чертой. По словам месье Симона, точкой доступа стал лейтенант Матиас Обен. Уверенный, что обладает достаточной информацией, чтобы вывести полицейского из равновесия, Фарель связался с ним и просто-напросто взорвал ему мозг. Их беседа была очень поучительна; тем же вечером Фарель стал обладателем коробки уголовных дел и скрупулезного объяснения, что именно полицейские называют кодом 93.

На его стене надпись «точно» теперь уступила место надписи «код 93», а семнадцать превратились в двадцать три. Вот теперь ему решительно требовались новые обои.

Юная неизвестная месье Симона – если это все-таки Камилла – должна была бы создать больший резонанс; молчание, которым было окружено это дело, побудило Фареля связаться с Люкой Сультье. Исключение из исключений, – похоже, она была единственной, у кого есть семья, по крайней мере семья, готовая проявить себя. С начала разговора не прошло и нескольких секунд, а Фарелю уже пришлось задеть собеседника за живое, чтобы тот не бросил трубку.

– Исчезновение моей сестры не станет вашей следующей статьей, месье Фарель.

– Понимаю, но я не из светской хроники. Я думаю, она такая не одна.

Люка понимал, что без толку искать Камиллу где-то, кроме как на кладбище. Зато ему было важно узнать причины и обстоятельства ее смерти. Поэтому он стал слушать внимательнее.

– У меня в распоряжении копии двадцати трех уголовных дел, связанных с подозрительными смертями.

– Каждому свое чтение.

– Проблема в другом. Когда я спрашиваю своих знакомых из уголовной полиции, ответ неизбежно один и тот же: такого расследования не проводится. Эти смерти не фигурируют ни в каких картотеках. – Фарель намеренно выбрал самый вопиющий пример. – Чтобы дать вам представление: одна девушка, примерно двадцати лет, найдена мертвой от передозировки в сквоте коммуны Ле-Лила в начале две тысячи одиннадцатого года. Вмешались флики из местного отделения, дело передали уголовной полиции, но, судя по всему, туда оно не дошло – там этого дела ни следа. Однако оно существует и в данный момент находится у меня перед глазами.

Если бы у Люки в руках было печенье, оно бы просто раскрошилось. Перьевая ручка оказалась прочнее. Люка постарался как можно лучше контролировать свои интонации:

– И какой вывод вы из этого сделали? Что это нарочно? Что уголовные дела уничтожаются?

– Объяснение заняло бы слишком много времени, но если в двух словах – да, именно так я и думаю. Я считаю, что в Девяносто третьем скрывают некоторые убийства, а именно тех, кого полицейские между собой называют невидимками, с целью обеспечить приемлемый результат, цифру раскрываемости.

– Но Девяносто третий всегда был дыра дырой. Зачем его выдавать за дачный поселок?

– Предпочел бы встретиться и поговорить с вами напрямую, но я глубоко убежден, что дело Камиллы по ошибке могло оказаться в числе этих уничтоженных безымянных дел.

– Слишком много информации сразу, месье Фарель. И вы говорите, что доказательства ваших слов содержатся в уголовных делах, которыми вы располагаете?

– Да, двадцатью тремя.

– А что, в делах имеются и свидетельства вскрытия?

Вопрос показался Фарелю неуместным, однако журналисту требовалось во что бы то ни стало обаять собеседника.

– Да, полный отчет и заключение.

Услышав это, Сультье согласился на встречу завтра вечером. И сразу же позвонил месье Симону. Частному детективу предстояло оказать семье последнюю услугу.

Фарель выбрал место, которое хорошо знал. «Музыкальное кафе» в Девятнадцатом округе Парижа. Место оставляло выбор пространства. Одно публичное, на террасе напротив Гранд-аль де Ла-Виллет[45], открытое и, как правило, битком набитое в любое время. Другое приватное – уютные кресла в глубине зала, наполовину скрытые роялем, стоящим исключительно для украшения интерьера и, без сомнения, расстроенным раз и навсегда. Встреча была назначена на 21:30. Фарель вышел из метро на двадцать минут раньше назначенного времени, чтобы контролировать ситуацию, как его когда-то научили флики. Он пересек мощеную площадь, в центре которой возвышался фонтан с восемью сидящими львами, извергающими струи воды.