Каждый росчерк лезвия по шелку скреб по нервам. Вместе со звуком рвущейся ткани из меня будто вырезали куски моих неоправданных ожиданий. Свадьба, жених, любовь до гроба, верность… Чушь! С каждым лоскутом они отваливались от меня и исчезали, обнажая меня настоящую. Ту, которая выберется из этого чертового мира и вернется домой.

Я скинула остаток платья, оставшись в корсете и нижнем белье.

Ивир обмотал подол вокруг моих бедер, перекинул часть ткани через плечо, подтянул, закрутил… и вдруг фата с моей головы легла ему в руки.

— И это пойдет в дело, — довольно сказал он.

— Только не фату! — взвыла я, понимая глупость своей жалости.

Фата была словно олицетворение невесты. Той, кем я была, но по настоящему так и не стала. Ее рвущийся хруст звучал как треск последней уходящей иллюзии.

— Поздно. — Он уже рвал ее на длинные ровные полосы. — Надо чем‑то закрепить.

Тонкие ленты фаты легли мне талию, плечо, обмотали подол. Ивир завязал узлы так, что ткань подтянулась, стала почти удобной.

— Все, — сказал он, отступая на шаг. — Ты теперь как воительница древних времен.

Я машинально провела ладонью по бедру. Ткань мягко коснулась кожи, подол больше не мешался под ногами.

— А корсет?! — напомнила я, хватая себя за грудь. — Он душит!

Ивир смерил меня внимательным взглядом.

— Снимай, — твердо сказал он.

— Сама не могу…

Он молча подошел сзади и аккуратно перекинул мои волосы вперед. Теплые руки коснулись шеи, от этого по спине пробежала дрожь. Пальцы Ивира уверенно нашли узел, он ослабил его и принялся методично распутывать ленту фиксации корсета.

Я невольно затаила дыхание. Половина меня хотела отстраниться, вторая стояла не шелохнувшись, боясь спугнуть этот странный тихий момент.

Он стоял совсем рядом, я чувствовала его всей своей спиной. Его фигуру, возвышающуюся надо мной, его руки, его дыхание...

Стоило ему чуть‑чуть потянуть шнуровку, как у меня по коже разошлась волна мурашек, совершенно не от ужаса. Прекрасно, Даша, твой фиктивный муж раздевает тебя в лесу, а ты стоишь, как зачарованная. Я легонько мотнула головой, сбрасывая наваждение.

Когда давление ослабло, я ахнула: легкие, казалось, впервые за долгое время наполнились воздухом.

Сдернув корсет, я протянула его Ивиру. Пусть делает с ним что хочет.

Он поднял его на уровень глаз, слегка наклонил голову, будто примериваясь, и без лишних слов перерезал плотную ткань пополам, оставив только верхнюю часть.

— Ты чего творишь?! — по привычке возмутилась я, а потом махнула рукой.

Наряд уже и так окончательно испорчен.

— Руки подними, — спокойно велел он. — Нужно закрепить, иначе все развалится.

Он с выражением посмотрел на мою грудь.

— Нет!

— Даша, — он выдержал паузу, — подними.

Я буркнула пару проклятий себе под нос, но руки подняла. Ивир ловко просунул укороченный корсет под тунику, аккуратно уложив его на нужное место. Начал шнуровать быстро, но бережно, лишь изредка касаясь пальцами моей кожи.

Когда он отступил на шаг, я взглянула на собственную грудь. Она оказалась наверху. Даже слишком наверху.

— Что это?! — я чуть не присвистнула. — Пуш‑ап?

Он пожал плечами, довольно улыбаясь.

— Мне с этим только мужиков покорять, — хмыкнула я.

— Можно, — хохотнул он. — Но потом.

Я пнула его носком шлепки, а он только рассмеялся. Смех скользнул мне в сердце, как солнечный луч сквозь листву: коротко и тепло. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он смеялся почаще.

Ивир засунул остатки платья и корсета в сумку. Какой запасливый мужчина.

Мы двинулись дальше. Лес уже не казался таким враждебным: между деревьями пробивалось солнце, свежий воздух наполнял легкие, а ткань свободно развевалась вокруг ног. Как же приятно!

Идти стало гораздо легче: ткань больше не путалась под ногами, тело наконец дышало свободно.

Но радость оказалась снова недолгой.

Шлепки, сделанные из туфель, хоть и не проваливались больше в землю, все же не были рассчитаны на долгие лесные прогулки. Носок постоянно задирался вверх, и я шла, заваливаясь на пятки. Через полчаса пальцы начинали ныть, а кожа у косточки большого пальца нестерпимо саднила.

— Черт… — взвизгнула я, заваливаясь на бок.

Ивир обернулся, увидев мою гримасу, и без вопросов присел передо мной.

— Покажи.

— Не надо… — смущенно попыталась я отдернуть ногу, но он уже аккуратно придерживал ее за пятку.

Он осторожно провел пальцем по покрасневшей коже. Я вздрогнула, но не от боли, а от неожиданной мягкости его прикосновения. Кожа в этом месте горела, но от его прохладных пальцев по ноге побежали мурашки, и мне пришлось уставиться в крону дерева, лишь бы не встречаться с ним взглядом.

— Натерла знатно, — заключил он. — Снимай.

— Я не смогу босиком, — буркнула я.

Ивир не ответил. Просто стянул свои тапочки и поставил передо мной.

— Надевай.

Я вытаращила глаза.

— Ты… босиком собрался идти? По лесу?

Он пожал плечами.

— Привыкну. У меня кожа грубее.

Я посмотрела на его ноги: ровные пальцы, ухоженные, чистые ногти. Будто он вчера с педикюра вышел. Ни единой трещинки или мозоли.

— А ноги-то у тебя… как у аристократа. Ты точно не притворяешься сыном фермера?

Он усмехнулся:

— Точно. Я работаю руками, а не ногами. Вот они и сохранились в своем прекрасном первозданном виде, — шутливо ответил он.

Я надела тапочки. Они ощущались божественно мягкими и свободными. Какое счастье! Под напором его заботы, мой внутренний список претензий к Ивиру опасно таял.

Тем временем он достал из сумки корсет и порванные колготки.

— Ты что опять задумал? — прищурилась я.

— Обувь, — спокойно ответил он.

С этими словами он свернул плотную ткань корсета, порезал ее на широкие полосы и сделал подобие подошвы. Затем взял порванные капроновые колготки и, искусно перекручивая, начал плести из них крепкие жгуты.

— Ты… плетешь себе обувь? — ошеломленно спросила я.

— Ага.

Он ловко закрепил жгуты, привязал подошву к ноге, примерил: получилось что-то среднее между сандалиями и тапочками. Очумелые ручки отдыхают…

— Рукастый ты, — невольно выдохнула я. — Прям мастер на все руки.

— Знала бы ты, сколько раз в жизни я спасал себя из дерьма… — усмехнулся он и встал. — Готово. Идем.

Он сказал это легко, почти шутя, но в голосе мелькнуло что‑то тяжелое. Интересно из какого именно дерьма он себя вытаскивал? И почему теперь вытаскивает меня?

Мы снова двинулись вперед. Теперь уже рядом, в одинаковом темпе. Его самодельная обувь мягко шуршала по мху, а мои новые тапочки приятно повторяли форму ступни.

И впервые с момента побега я почувствовала… что мы действительно идем куда‑то вместе. Не он ведет, а я послушно плетусь следом, а именно вместе: два человека, у которых одна цель.

Начало темнеть, и тени леса растворялись в густеющем воздухе.

— Остановимся на ночлег, — предложил Ивир, оглядываясь в поисках подходящего места.

— Есть здесь где попить? — спросила я.

Горло саднило так, будто я проглотила пригоршню песка.

— Нет, — ответил он коротко.

— Но я пить хочу… очень сильно, — я облизнула пересохшие губы.

— До озера еще час ходьбы, — сказал он. — Если двинемся дальше, то придем совсем по темну. Справишься?

— Вода важнее, — постановила я хриплым от жажды голосом.

Мы снова пошли, но уже не бодно, а еле ковыляя. Я плелась едва ли не в позе гориллы: плечи и голова опущены, руки почти волочились по мху. Ступни ныли, бок кололо, каждый шаг давался как маленькая казнь. Я уже сама начала хромать.

Мы доковыляли до озера в полной темноте. Маленькое лесное зеркало, тихое, черное, с узкой полоской песчаного берега.

Я плюхнулась на первое же бревно.

— Щас помру… — выдохнула я. — Не привыкла я такие расстояния ходить.