Ася запнулась. Девушки вокруг тоже притихли.

Мои мозги прокрутили услышанное раз пять подряд… и зависли.

— Минуточку! — вскричала я. — У меня вопрос.

Наставник устало прикрыл глаза, но махнул рукой: мол, говори.

— Получается… если мужчина женился и сразу развелся, то его уже не призывают в армию? — спросила я, выжидающе глядя на него.

— Да, — подтвердил учитель. — Ты все правильно поняла. — В голосе мелькнуло удивление. — Не такая уж полоумная, как я сначала подумал…

— Ну это же абсурд какой‑то! — возмутилась я. — Могли бы что-нибудь пологичнее выдумать.

Седые брови наставника резко сошлись у переносицы. Ноздри заходили ходуном.

— Королевское слово — указ! — рявкнул он и стукнул кулаком по столу.

Но меня уже было не остановить. Хотелось раскритиковать хоть что-нибудь, даже их дурацкий сценарий.

— Женился и тут же развелся. И все, гуляй как ветер в поле. Идиотизм!

Лицо наставника вспыхнуло, стало багровое, как свекла.

— Извинись сейчас же перед его величеством! — взвизгнул он. — Ты назвала его указ идиотизмом.

Я моргнула и развела руками:

— Так король-то не настоящий! Чего перед ним извиняться?

У стражников вытянулись лица, стеклянные колбы на подносе в руках Ивира опасно звякнули. Наставник же побагровел так, что, казалось, его хватит удар.

Он медленно поднялся. Облокотился ладонями на стол. Его голос стал низким, тягучим, словно рокот мотора дорогого автомобиля:

— Назначается наказание: три…

Раздался страшный грохот. Треск стекла разошелся по двору, как взрыв. Девушки взвизгнули, кто‑то даже закрыл голову руками. У меня внутри все похолодело.

Это с подноса Ивира скатилась одна из стеклянных колб, грохнулась об край стола и разбилась вдребезги. Тончайшие стеклянные лепестки разлетелись по столу и вокруг него. Даже издалека я увидела обрывок пергамента на земле.

Наставник резко повернул голову к Ивиру.

— Ты что творишь, юродивый?! Ты хоть понимаешь, что разбил?! Это документы, переданные моему роду лично канцлером! Они бесценны! Бес‑цен‑ны! Это же фамильная реликвия королевской семьи!

— Простите, аэсар… — пробормотал Ивир, опустив голову.

Но взгляд его скользнул на кратчайший миг в мою сторону. Быстро, почти незаметно. Как будто проверял: поняла ли я, что это было сделано намеренно.

— Не прощу! — гаркнул наставник. — Три кнута! Наказание привести в исполнение прямо сейчас!

Девушки зашушукались, охранники забегали. Про меня все забыли. Наставник был ослеплен яростью, как ребенок, которому разбили любимую игрушку.

Для него эти колбы значили больше приказов, дисциплины и даже собственного достоинства. Он видел сейчас только их. И уж точно не видел меня.

Я смотрела на Ивира и не могла поверить.

Он ведь меня прикрыл. Зачем? Три кнута — это не шутка. Это жестокая расплата. Почему он пошел под удар ради меня? Ради девчонки, которую едва знает? Странно. Очень странно. Не верю, что просто так.

Может, подкатывает? Он же страшненький, на него тут никто не смотрит. Вот и решил меня охмурить. Мази носит, беседы беседует…

Хотя… его взгляд, быстрый, резаный, почти испуганный, не был похож на подкат. Скорее на предупреждение: «не выдавай меня».

Надо быть аккуратнее. Парень не так прост, как кажется.

Ивира, как и меня вчера, привязали к тому же самому столбу: руки подняты вверх, запястья туго перетянуты кожаными ремнями. Он стоял, опираясь носками в землю, слегка покачиваясь от боли или усталости.

Плечи напряжены, но подбородок поднят, словно он сам себе запрещал проявлять слабость. Как будто знал, что кто‑то важный для него смотрит. Может быть, я.

К столбу подошел один из охранников, неся в руках огромный длинный кнут. От одного его вида у меня внутри все сжалось в ледяной комок.

Этот кнут был вдвое толще того, что использовали на мне. Тяжелый, хищный, явно сделанный для мужчин, а не для девушек. И сейчас он должен был впиться в чужую спину вместо моей. Я судорожно втянула воздух.

Хлыст взвизнул, разрезая воздух. Звонкий удар разнесся по двору, заставив меня вздрогнуть всем телом. На спине Ивира тут же проступила багровая полоса. Кожа мгновенно вздулась. Полоса выглядела так, будто ее прижгли раскаленным железом. Я физически почувствовала металлический привкус во рту, так откликнулась память моего тела. Я невольно прижала ладони к груди, сердце бешено скакало, ударяясь о ребра.

Ивир не издал ни звука.

Хлыст взлетел во второй раз. Снова свист и тяжелый звук удара. Вторая полоса легла чуть ниже. Я зажмурилась, едва сдерживая крик, и прикрыла рот рукой. Грудь сжало так сильно, что я на секунду забыла, как дышать. Мир перед глазами дрогнул, словно я снова стояла под светом прожектора, сама привязанная к столбу.

— Боги… — прошептала я. — Он же живой человек…

Но Ивир даже не вздохнул громче обычного. Только сжал пальцы в кулаки. Его лицо стало каменным. Он держался так, будто каждый удар имел смысл. Будто он принял этот выбор.

Хлыст взмыл в третий раз. Воздух перед ударом будто застыл, потяжелел. Девушки вокруг синхронно втянули дыхание, словно кто‑то одним движением сжал их за горло. Последний удар хлестнул резко, с рвущим кожу звуком, заставив Ивира лишь плотнее сжать челюсти. У меня перед глазами потемнело.

Наказывающий охранник отступил назад, бросил хлыст на плечо и удалился, будто проделал будничную работу.

Второй охранник подошел, начал отвязывать Ивира. Ремни скрипнули, руки мужчины бессильно опустились вниз. Он едва заметно поморщился, но тут же собрался. Не позволил ни боли, ни слабости прорваться наружу.

Ивир опустил рубашку на спину, скрывая следы наказания, и, слегка прихрамывая, пошел куда‑то прочь. Даже сейчас не посмотрел на меня, словно боялся, что один взгляд выдаст все.

А я стояла… и смотрела ему вслед. И поймала себя на странном чувстве. Не просто благодарность, а что‑то глубже. Что‑то опаснее. Он спас меня.

Он принял на себя удары, от которых меня бы снова скрутило в узел боли. И сделал это без колебаний. Я невольно зауважала Ивира. Не пискнул, не скривился, не попросил пощады, хотя эти удары были совсем не его. Они предназначались мне.

Вечером хозяйка Сирра снова оставила меня мыть посуду и убирать столовую. Казалось, я провела в жаркой кухне целую вечность: пар, тяжелый запах еды, звяканье металлических мисок — все смешалось в один бесконечный кошмар.

Когда работа наконец закончилась, я выскользнула наружу. Ночь обняла меня мягкой теплотой. После духоты кухни воздух показался почти райским. Где‑то в траве стрекотали ночные насекомые, негромкие, быстрые, будто перешептывались.

Я сразу направилась к дереву. Шла медленно, чувствуя, как ночь сжимается вокруг, становясь гуще и тише.

Ивир лежал на животе, раскинув руки. Он казался слишком неподвижным, почти растворенным в траве, как если бы боль впитала в себя все его силы. В тусклом фиолетовом свете луны его силуэт казался неровным, будто сломанным. Было видно, как тяжело ему дается каждое движение после перенесенного наказания.

Я подошла и тихо сказала:

— Моя очередь. Сегодня я тебя мажу. Мази еще достаточно.

Он не сопротивлялся, когда я аккуратно и медленно приподняла его футболку. И замерла.

Спина Ивира была в страшных ранах. Полосы были глубокие, вздутые. Кое‑где сочилась кровь. От этого зрелища у меня внутри все рухнуло, словно земля под ногами на миг исчезла. Хлестнуло осознание: ради меня он пошел на ужасные страдания. Реально пошел. Это не игра. Не может быть игрой.

Сквозь свежие красные следы проглядывали старые побелевшие шрамы. У меня перехватило дыхание.

— Ой! — взвизгнула я от догадки. — У меня тоже останется шрам?

Ивир тихо ответил:

— Для наказания женщин используют другой кнут, чтобы кожу не повредить. — Голос хрипнул, будто каждая фраза давалась ему усилием, но он все равно говорил ровно, чтобы не тревожить меня.