Каждый из нас старался выглядеть сильным в глазах остальных, делать вид, что ничего не произошло. Мир в труху, а каждый из группы вел себя как ни в чем не бывало. Зомби, убийцы, псих – плевать. У нас есть цель, и мы движемся к ней. Каждый всегда чем‑то занят, все что‑то делают, помогают друг другу, не зная усталости и не желая останавливаться. Но стоит остановиться, как в голову начинают проникать мысли и рассуждения о происходящем. Это только прилюдно мы улыбаемся, я просто уверен в этом, а по факту у каждого на душе кошки скребут.

Когда ты ночью один заступаешь в караул, занимаешь позицию под мерцанием ночных звезд и светом луны. Сверчки начинают наигрывать свою монотонную мелодию, а лесные птицы порой подыгрывают им, как и редкий ветерок, колыхая зеленую листву. Вот тут‑то от себя никуда не деться, ты останешься один на один с самим собой, и никуда уже не скрыться.

Черт бы с ним со мной, я обычный деревенский мужик, у меня эмоций‑то с гулькин нос, Михалыч в этом плане тоже не далеко ушел, жизнь у него такая, всегда заставляла думать головой. А вот Алина, сидя в карауле, всегда сидит со слезами на лице, как и Макс, что тоскует по родным, да и Степановна, она вообще вероятнее всего дочку свою пережила. Все мы кого‑то теряли, я как своих схоронил, на две недели в запой ушел. А тут не схоронить, не помянуть, вообще ничего, бросили как есть, и все. Макс еще и восставших родителей видел, когда спит, всегда дергается во сне и порой прикрикивает. Но парень все равно молодец, кремень, настоящий мужик растет, за столько времени ни одной жалобы, всегда со всеми на равных держится. Хотя Макс – это скорее исключение из правил, их поколение не то, что наше, до девяностых дети жили кто как, денег не было, родители пахали как могли или пили на что могли. А мы были предоставлены сами себе, телевизор был роскошью, не говоря уже о приставках, так что развлекались кто как. Взрывали карбид и патроны, шатались по лесам и заброшкам, лазили на крыши, катались на льдинах, плавали на плотах и делали много других безумных вещей, я порой думаю о том, что это было не детство, а какой‑то естественный отбор.

Сейчас же дети совсем другие, изнеженные, избалованные, лишнего слова им не скажи. Нагрубил бы я матери или отцу в детские годы, я бы потом неделю сидеть не смог бы, так как отцовская бляха с выбитым на ней морским якорем у меня была бы отпечатана не то что на заднице, она бы даже на костях отпечаталась. А если бы я от матери закрылся в комнате, да она бы одним ударом дверь вышибла, и я бы потом ее чинил, так как был бы в этом виноват. Привередничать на кухне, то не буду, это не хочу. У нас всегда было одно блюдо на обед: «Жри, что дали», и никаких вопросов не возникало. Личное пространство, да я до сих пор не знаю, что это такое. Я жил в деревне и с утра до вечера вкалывал, то в лесу, то в огороде, то навоз из стаек вывозил. Занятия всегда находились, таков уж наш быт, но как все закончишь, то иди гуляй, но не вздумай кому нагрубить или чего где напакостить. Всякое бывало, мы же были детьми, но чтобы огрызаться со старшими, да ни в жизнь, либо сами тебе уши надерут, а если родителям скажут, то все, пиши пропало. А как к вещам относятся? Все бросают, кидают, не понимают ценности. Я свой кассетный плеер холил и лелеял словно младенца, да он до сих пор целый, батарейки ставь и слушай, а порвать одежку? Прийти домой со школы с рваными штанами или рубахой, это было страшно, очень страшно.

Но что‑то я ушел от темы, Макс из того самого поколения зумеров, я против них ничего не имею, но мне всегда они казались какими‑то не приспособленными к жизни. Макс – это скорее исключение из правил, он жил в богатой семье, но отец не сильно его баловал, сразу приучил к охоте, рыбалке, отправил в спортивные секции и не давал расслабляться. Парнишка подрос, окреп, гулял с девчонками, катался по поселку на мотике, за что однажды получил от Михалыча. В общем, парнишка с сильным характером и ясным умом, и когда прижало, он очень быстро повзрослел.

С начала зомби‑апокалипсиса я кроме Макса близко ни с кем не общался из молодежи. Но пока был среди вояк в колонне, видел их немало, и они четко разделились на три группы, большая постоянно ныла и была недовольна отсутствием комфорта, нормальной пищи и страдала без гаджетов. Они словно отказывались воспринимать новую реальность и продолжали жить в своем мирке, а также отказывались помогать остальным. Вторая часть пребывала в ужасе и панике, но при этом как‑то старались освоить новые знания. И самая малая часть – это были подростки вроде Макса, что быстро приняли новые правила жизни и активно к ним подключились, и это были одни парни. По ним было видно, что отцы готовили их к армии, вот это и дало свой результат.

Учитывая такую статистику и осознавая, что это поколение должно будет нас сменить, то за человечество становится страшно, ведь шансов на выживание куда меньше. Хотя человек – то еще создание, живучее и быстро адаптирующееся под разные жизненные сложности. Надеюсь, и тут жажда жизни не подведет, и люди смогут справиться с этой заразой и зажить заново.

Солнце поднималось на безоблачный небосвод и предвещало жаркий летний денек. Жара и КАМАЗ – две вещи не сильно приятные для водителя, так как кондиционера в нем нет. Но где наша не пропадала, лучше париться в салоне бронекапсулы, нежели с комфортом прогуливаться по дороге или ехать в прохладном салоне обычной машины.

Быстрый завтрак, который на всех приготовила Семеновна, а затем по машинам и вперед.

На основную трассу мы не выезжали, Михалыч уверенно вел нас по козьим тропкам, минуя все населенные пункты, лишь в одном месте мы остановились и с высоты небольшой горы посмотрели на Тамбов, город был не близко, но через бинокль можно было многое рассмотреть. Правда, смотреть особо было не на что, часть города просто сгорела. Первые ряды полуразрушенных высотных домов смотрели на нас безжизненными, пустыми, покрытыми сажей окнами. А чуть дальше местами все еще пылали пожары, в небо поднимались клубы черного дыма, а там, где огня не было, все дороги были забиты огромной ордой зомби, что бесцельно слонялись в разные стороны, блокируя дома и подвалы.

Убедившись в том, что в городе нам ловить нечего и запертым людям нам помочь нечем, мы продолжили путь дальше.

Заехав за город, мы в одном месте пересекли железнодорожное полотно и поехали вдоль него по едва виднеющейся колее. На удивление нам по пути стали попадаться зомби, не много, но и не мало. При виде нас они по классике оборачивались и тянули к нам руки, но мы уже не реагировали и продолжали свой путь.

– Мать моя, женщина! – воодушевленно сказала Степановна, глядя вперед.

– Ага! Прям средневековый замок, не меньше. – согласился я с ней.

Стоило подняться на возвышенность, как нам открылась панорама на железнодорожный узел. Все было как говорил Михалыч, оптовые склады, а в стороне железнодорожное депо по ремонту и обслуживанию локомотивов. Только от складов ничего не осталось, и нет, они не сгорели, они были полностью разобраны, и мы сейчас созерцали, как люди складывают в грузовик металлические трубы.

А возили они все это в само депо, это было большое кирпичное трехэтажное здание с большими воротами, в которые заезжали локомотивы. Помимо самого депо там были еще какие‑то более мелкие постройки, но все они были обнесены высоким темно‑синим забором, сделанными как раз из обшивки оптовых складов. Территорию они себе отгородили будь здоров, и судя по множеству ярких огоньков, люди активно усиливают заборы, приваривая к ним металлические опоры. Но это еще было не все, отступив около трех метров от забора, местные выкопали самый настоящий ров, шириной метра четыре и глубиной не меньше, издалека сложно сказать, и в этот ров активно падали зомби, что шли по зову голода на запах человечины. На территории депо стояло десять больших железнодорожных бочек с топливом, а еще виднелись наспех сколоченные навесы, под которыми хранились деревянные ящики, накрытые пленками, по всей видимости, не пустые. Также в стороне, там, где раньше были склады, стояла масса брошенной техники, в основном различные тягачи и грузовики.