К тому времени, как он добрался до конца частной дороги департамента, он мчался так быстро, что холодный осенний ветер обжигал его лицо и открытую грудь.

Искры летели у него за спиной, когда он плыл по ночным улицам, выбирая кратчайший из известных ему маршрутов к дому Мэйфлауэра, надеясь, что он окажется достаточно коротким.

Один раз позади него вспыхнуло множество разноцветных огней, но он свернул с дороги на тротуар и, сделав несколько резких поворотов, скрылся из виду.

Наконец, он миновал указатель на въезд в район Мэйфлауэра.

Изумрудная Лощина

Причудливые дома, обнесенные частоколом, были в основном темны, если не считать уличных фонарей и редких рождественских украшений.

Затем он услышал крик, такой громкий и гулкий, что в домах по обе стороны от него начали зажигаться огни.

Он завернул за угол на Мэйфлауэр-стрит, чуть не опрокинув при этом велосипед, и обнаружил старый грузовик Брасса, припаркованный и работающий в саду Сары, на лилиях и траве виднелись следы от протекторов.

Его велосипед остался прежним, когда он затормозил ровно настолько, чтобы спешиться, оставив раму бешено вращаться по двору, в то время как заклинание продолжало свою работу.

Дверь была слегка приоткрыта, в центре виднелся грязный отпечаток ботинка, замок был сорван ударом.

Гримсби протиснулся сквозь нее, задыхаясь, с колотящимся сердцем.

Перед ним на кухонном столе лежали связанные Сара и Энни с кляпами во рту. Мебель в гостиной была небрежно отодвинута в сторону, и на освободившемся месте лежал Кейденс, без сознания, его грудь пылала алым внутренним светом, который проникал сквозь рубашку и поднимался к горлу.

Последняя руна на медальоне была тускло-красной и становилась все горячее. Скоро он станет таким же оранжевым, как и остальные, и тюрьма рухнет.

Рядом с ним, связанный, как и его семья, стоял Маршал.

А над ними обоими с пистолетом в одной руке и холодным железным мечом в другой стоял Брасс.

Пистолет, естественно, был направлен в грудь Гримсби.

— Не двигайтесь — сказал Брасс.

Гримсби поднял руки, чувствуя себя особенно уязвимым без рубашки. Он понимал, что в практическом смысле это не имеет большого значения для пули, но было бы немного удобнее быть полностью одетым.

— Брасс, ты не можешь этого сделать — сказал он — Он всего лишь ребенок.

— Хотел бы я, чтобы это имело значение — сказал Брасс, качая головой — Кейденс тоже был всего лишь ребенком. Но мы не можем все быть изолированы от мира. Кто-то из нас должен чем-то жертвовать — Он воткнул клинок в пол так, чтобы тот стоял вертикально, и, не выпуская пистолета из рук Гримсби, опустился на колени рядом с Кейденсом.

Он положил руку на медальон, висевший на шее Кейденса.

— Чтобы были такие люди, как они — сказал Брасс, оглядываясь на Сару и Энни — должны быть такие люди, как мы.

Он снял медальон с шеи своего брата, и когда он это сделал, красный свет, казалось, поднялся внутри Кейденса, поднимаясь вверх по горлу, пока не вырвался изо рта светящейся дымкой, окутавшей медальон.

— Если он и дальше будет пытаться сдерживаться, то умрет. Малфас будет свободен — сказал Брасс, и медальон повис у него в руке — Это должен быть кто-то невиновный, и это должен быть Охотник. Он посмотрел на Маршала, чьи глаза были широко раскрыты от ужаса — Это значит, что это, должно быть, он.

— Нет! — Крикнул Гримсби, шагнув вперед, но остановился, когда Брасс сделал резкое движение пистолетом.

Гримсби отчаянно пытался найти какое-нибудь решение, какой-нибудь компромисс.

А Брасс ждал, и на его лице отражалась отчаянная надежда, что, возможно, Гримсби может предложить какое-нибудь чудо.

— Я возьму это — сказал Гримсби — Дай это мне.

— Ты думаешь, это так просто? Ты думаешь, я бы сам не воспользовался этим, если бы кто-нибудь мог? — Взгляд молодого Охотника был жестким — Это убьет любого из нас за считанные минуты, а потом мы будем свободны. Свободен убивать всех в этом доме, всех на милю вокруг.

— Я могу сдерживаться — сказал Гримсби — Я знаю, что смогу, по крайней мере, достаточно долго.

Брасс покачал головой.

— Мне жаль, Гримсби. Это единственный способ.

Он склонился над маршалом, его лицо было напряженным, как у человека, на которого возложена ужасная обязанность. Сверкающий медальон в его руке задрожал, как при землетрясении, а металл заскрежетал, словно пытаясь вырваться наружу.

Брасс закрыл глаза и пробормотал что-то похожее на молитву, и амулет затих, но только на мгновение. Казалось, оно ждало нового владельца.

Именно тогда Сара склонилась над ним, её запястья были в крови, но свободны, рот по-прежнему заткнут кляпом, глаза горели яростью.

И высоко поднятый металлический кухонный стул в её руках.

Брасс, должно быть, услышал ее, но слишком поздно оторвался от молитвы. Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть, как она с силой опускает сталь.

Затем еще раз.

И снова.

Пистолет выстрелил, но пуля прошла мимо цели. Когда звон в ушах Гримсби утих, он услышал плач Энни и Маршала и увидел, как Сара тяжело дышит, стоя над бесчувственным телом Брасса.

И на мгновение Гримсби увидел в ней Мэйфлауэра.

Она вырвала кляп, прежде чем, содрогаясь, упасть на колени. Она посмотрела на Гримсби, её адреналин сменился шоком.

— Что... что происходит?

— У нас нет времени — сказал Гримсби, бросаясь к медальону, который Брасс все еще сжимал в руке. Он снова задрожал, только все сильнее и быстрее. Руны, которые на мгновение потускнели, снова начали светиться, все семь полыхали все ярче.

Без носителя тюрьма не выдержит.

Слова Мэйфлауэра эхом отдавались в его ушах.

Пожалуйста, спаси их.

Ему нужно было забрать это у них. Подальше от всех них.

Он вырвал его из рук Брасса. Он увидел, как металл на лезвии начал раскалываться. Он повернул его и в красном сиянии увидел одинокий, налитый кровью глаз, смотрящий на него.

Он должен был что-то придумать, что-то, что могло бы спасти их всех. Какой-то хитрый трюк, какое-то осознание, о котором он забыл.

Но ничего не произошло.

Он посмотрел на Сару и её детей, испуганных и растерянных, не понимающих, что с ними происходит и почему. Они просто хотели освободиться от этого кошмара, вернуться к своей жизни.

Амулет, казалось, сопротивлялся его хватке, металл визжал, красный свет разгорался все сильнее. Без хозяина демон внутри него скоро вырвется на свободу; он разрушит все, убьет всех.

Возможно, не все.

Брасс сказал, что не смог удержать демона на расстоянии, но Кейденсу это удалось.

Возможно, Гримсби тоже смог бы это сделать.

По крайней мере, достаточно долго.

Он глубоко вздохнул и надел амулет на шею.

Он был словно прижат к груди раскаленным углем, но по мере того, как жар проникал в него, медальон, казалось, успокаивался; он становился неподвижным, его сияние угасало.

На мгновение Гримсби понадеялся, что Брасс ошибся.

Затем первая руна расцвела огненным светом.

Гримсби почувствовал, как что-то похожее на невидимые, грубые огненные руки проникает в него все глубже и глубже, невидимые пальцы царапают его кожу и ребра.

Он закричал, почувствовав, как оно проникает в него, роет и разрывает, словно что-то ищет. Он пытался сдержать это, пытался направить свой разум против этого, как будто хотел контролировать свой порыв.

Но это было нечто совсем другое.

Когти демона прорвались сквозь его слабую защиту, ища в нем какое-то убежище, какое-то место, где можно закрепиться, прежде чем взять контроль в свои руки. Демон продолжал тыкать и выпытывать, пытаясь что-то найти, какую-то зацепку.

Какой-то гнев.

Он понял, что она копается в его воспоминаниях.

Он почувствовал, как в нем поднимаются эмоции, некоторые из которых он давно похоронил, как не погребенные трупы в священных могилах.

А некоторые были еще свежи.

Ощущения демона были почти такими же, как у него самого, и он почувствовал что-то вроде болезненного удовлетворения, когда увидел, как Джаспер превращается в кровавое месиво. Но демон знал, и Гримсби тоже, каким-то образом, что ярость мимолетна, незаслуженна и поверхностна.