Гримсби пытался найти, что сказать, но слова были бессвязными.

— Ты бы этого не сделал — уверенно сказал он — Ты хороший человек.

— Нет — Мэйфлауэр издал звук отвращения — Но даже хороший человек, когда злится, может совершать ужасные поступки. Гнев, это привилегия, которую он не может себе позволить. Он не может позволить себе уступить. Даже на мгновение... Или пострадает кто-то еще.

Он пристально смотрел в землю, его лицо было в тени света, падавшего из окна холла, рука лежала на пистолете.

— Я позволяю себе злиться гораздо дольше, чем на мгновение — тихо сказал Мэйфлауэр — И я причиняю боль людям. Но это еще не самое худшее.

Гримсби дал мужчине высказаться, надеясь, что молчание как-то поможет.

— Я все еще зол. Я всегда зол, Гримсби — Он, наконец, поднял глаза, чтобы встретиться с Гримсби взглядом — Но сейчас я просто чертовски боюсь того, что могу натворить. Того, кому я могу навредить.

— Вот почему мне пришлось отказаться от нее — сказал он — Она заслуживала лучшего, чем я. Лучшего, чем я мог ей дать. Если бы я оставил ее, она... — У него перехватило дыхание, и он вздрогнул — Она могла бы пострадать. Или, что еще хуже, она могла бы закончить так же, как я.

Гранитные глаза Мэйфлауэра были холодными, яркими и более острыми, чем железо. Его голос был едва слышен.

— Я просто... я просто хотел, чтобы у нее была спокойная жизнь. Я хотел, чтобы у нее был мир.

Он резко вздохнул и, казалось, собрался с духом. Его челюсть сжалась, а глаза начали гореть.

— Я не мог дать ей такой жизни. Но теперь она у нее есть. И будь я проклят, если позволю кому-нибудь отнять это.

Он поднял взгляд на распятие, висевшее в окне прихожей, и горько вздохнул.

— Если я уже этого не сделал.

Гримсби наконец попытался заговорить.

— Лес, я... — начал он, но Мэйфлауэр резким жестом оборвал его.

— Нет — просто сказал он — Не пытайся это исправить. Не пытайся исправить меня. Так и должно быть — Он повернулся, и какая бы уязвимость ни промелькнула в нем, она исчезла, как дым в печи.

Он снова стал Охотником.

— И никто — сказал он — никто никогда не узнает. Ты понимаешь?

— Даже она? Где бы она ни была?

— Люди причинят ей боль — сказал Мэйфлауэр — За ней придут монстры. Попытаются причинить ей боль, чтобы причинить боль мне. За ней придут другие Охотники — Он крепко сжал челюсти — Никто никогда не узнает. Обещай мне.

— Лес...

— Обещай мне — твердо сказал он. Затем его голос дрогнул — Пожалуйста.

Гримсби больше ничего не мог сказать.

— Я обещаю.

Мэйфлауэр оглянулся на дверь, затем покачал головой и начал спускаться по лестнице.

— Спасибо — пробормотал он себе под нос.

Во рту у Гримсби появился горький привкус, который, казалось, спускался в желудок и вызывал тошноту. Он и представить себе не мог, что Мэйфлауэр понес такую тяжелую утрату и как это случилось. Он предположил, что это, должно быть, было какое-то существо, какое-то зло, которое забрало его жену и дочь. Гримсби не мог себе представить, насколько это было тяжело, узнать, что он отказался от своей дочери.

— Могу я кое о чем спросить? — сказал он, спускаясь вслед за Мэйфлауэром по ступенькам.

Казалось, тяжесть легла на плечи Охотника, когда он остановился.

— Зависит от обстоятельств.

— Это из-за них ты стал Охотником? Потому что ты их потерял?

Мэйфлауэр усмехнулся и отвернулся, стараясь не встречаться взглядом с Гримсби.

— Нет. Я родился Охотником — сказал он — Из-за них я остановился.

Затем он снова отвернулся и спустился по ступенькам.

Гримсби хотел узнать больше, но не осмелился спросить. Он уже достаточно насмотрелся на боль в глазах Мэйфлауэра. Он жалел, что не может отменить то, что знал с самого начала, хотя это не принесло бы его другу никакой пользы. Эти шрамы, или, возможно, раны, все равно были на месте.

Он спустился вниз и обнаружил Мэйфлауэра, который, сидя в кресле и уставившись в окно, заполнял заслуженную паузу.

Гримсби сел напротив него, не зная, что сказать.

Наконец Мэйфлауэр заговорил.

— Звонил Брасс. Говорит, что Кейденс согласилась встретиться с ним сегодня.

Гримсби почувствовал, как у него сжалось сердце при упоминании Кейденса.

— Это хорошо, правда? Это значит, что они оба уедут из Бостона?

Мэйфлауэр покачал головой.

— Кейденс не уедет.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты понимаешь, о чем я. Ничего не изменилось, Гримсби. В нем сидит демон, и если я не остановлю их обоих, он вырвется на свободу — Его глаза потемнели, когда он заговорил — Или Брасс найдет кого-нибудь другого, кто будет нести это. Кого-нибудь невиновного.

— Просто... просто отпусти их! Может быть, они смогут найти способ контролировать это.

— А может быть, они и не могут.

— Но...

Мэйфлауэр наклонился вперед.

— Ты сказал, что Черный Череп убил двух человек, когда вернулся — Его голос был низким и спокойным.

Гримсби почувствовал, как у него скрутило живот, а кожа побледнела.

— Да.

— И ты чувствуешь себя виноватым, потому что не остановили это?

Он помолчал, потом сказал:

— Да.

— Тогда ты должен знать, почему я не могу отпустить Кейденса. Почему я должен остановить его и демона до того, как... — Его голос сорвался — До того, как пострадают люди.

В голосе Мэйфлауэра слышалось беспокойство, более глубокое, чем можно было выразить словами, хотя Гримсби и не понял, какое именно.

— Лес, мы не можем так поступать.

— Мы должны. Кейденс это разрушающаяся тюрьма — холодно сказал Мэйфлауэр — И если мы его не убьем, демон разорвет его на части и сбежит. Это будет означать, что он мертв, демон вырвется на свободу, и множество людей пострадает или погибнет, прежде чем мы сможем это остановить.

— Должен быть другой способ. Не то чтобы мы раньше не имели дела с ужасным артефактом. Помнишь Руку?

Мэйфлауэр едва заметно кивнул.

— Может, я мог бы выбросить медальон в Желоб, как я сделал с Рукой? — предложил он.

— Нет — твердо сказал Мэйфлауэр — Если эта штука останется без носителя хотя бы на мгновение, этого может оказаться достаточно, чтобы демон вырвался на свободу.

— Нет? А что, если кто-то другой возьмет его, хотя бы ненадолго?

Охотник вскочил с внезапной яростью.

— Я сказал нет!

Гримсби вздрогнул, потрясенный агрессивной позой и громкостью звука.

Мэйфлауэр заметил это, и внезапно ему самому стало не по себе.

— Я... я не могу так рисковать, Гримсби. Я просто не могу.

В голосе Мэйфлауэра звучала уверенность и что-то еще, чего Гримсби не смог бы определить. У кого-то другого он бы назвал это страхом.

— Прости — сказал Охотник — но я должен убить Кейденса, прежде чем этот демон вырвется на свободу.

— Ты больше не такой, Лес. Ты выше этого.

Он посмотрел на старое кольцо на своем пальце, затем выглянул в окно на улицу.

— Я тот, кем должен быть — сказал Охотник.

Затем они оба услышали жужжание сотового телефона у него в кармане.

Мэйфлауэр достал его, увидел номер на маленьком экране и глубоко вздохнул. Он раскрыл телефон и ответил.

— Финли?

Гримсби услышал только всхлипывающий голос на другом конце провода.

Лицо Мэйфлауэра побледнело.

— Я сейчас буду.

Он закрыл телефон и посмотрел на Гримсби.

— Лиам мертв — Он покачал головой и встал — Мне нужно идти.

— Куда?

— Попрощаться — Его голос был напряженным — Ты идешь?

— И что потом? Куда ты пойдешь после этого?

Мэйфлауэр молчал.

— Выслеживать Кейденса?

Охотник мрачно кивнул, едва заметно наклонив голову.

— Ты... ты идешь? — снова спросил он.

Гримсби уловил умоляющие нотки в голосе своего друга. Ему было больно. Он был зол.

Он был напуган.

И он нуждался в помощи Гримсби.

Но он намеревался совершить нечто ужасное.

И единственным, кто мог остановить его, был Гримсби.