Но через секунду телефон завибрировал снова, настойчиво, назойливо, будто оса, которую сколько не отгоняй — не отстанет. Забава сжала зубы. «Да… это проблему не решит, а лишь отложит её. Избежать неприятную ситуацию не получится». С глубоким вздохом усталости она провела пальцем по экрану.

— Слушаю, — сказала она ровным, лишённым эмоций голосом.

— Нам надо поговорить, — резко прозвучал в трубке знакомый тембр.

— Люба, — Забава постаралась, чтобы в её голосе не слышалось раздражения. — Я не претендую на Федю, я съехала на дачу, Оксанка на Новый год к вам не приедет. Что тебе ещё от меня надо?

В трубке на секунду воцарилась тишина, будто её ответ выбил собеседницу из колеи. Потом Люба выдохнула, и её голос прозвучал чуть тише, но с прежней, едва скрытой агрессией:

— Я хочу поговорить насчёт квартиры.

Новая зазноба бывшего мужа затараторила, не давая Забаве времени на раздумья:

— Давай встретимся, — вдруг предложила она, тон её голоса стал заискивающим. — Без Феди. Приезжай, посидим в кафе. Спокойно всё обсудим, по-женски. Я угощаю.

В животе у Забавы от этого странного предложения всё сжалось в тугой, тревожный узел. «Встречаться? С ней? Сейчас, когда всё только стало налаживаться? Да с чего бы вдруг?»

— Нет, — ответила твёрдо, без колебаний. — Я никуда не поеду.

«Особенно ради разговора с тобой», — про себя добавила она, глядя в окно на пролетающий мимо лист.

— Если есть что сказать — говори так, — припечатала Забава, желая поскорее закончить этот разговор.

Люба засопела, но елея голос ее не утратил.

— Такие вещи по телефону не обсуждают, но ладно. Я хочу, чтобы ты выписалась оттуда, — объяснила она. — И Оксану чтобы выписала тоже.

Забава нахмурилась. В вопросах жилья она совершенно не разбиралась. Иначе, возможно, построила бы жизнь свою иначе.

— Чем тебе наша прописка помешала? — искренне удивилась она. — Вы квартиру продавать собрались?

— Пока нет, — последовал ответ. — Но мне не нравится, что какие-то чужие люди имеют отношение к дому, где я живу.

Слово «чужие» обожгло. Ведь это Забава прожила в тех стенах почти двадцать лет, выбирала обои, растила дочь.

— И что… Федя об этом думает? — осторожно поинтересовалась она.

— Пока не знает, — с лёгким пренебрежением призналась Люба. — Но он согласится.

«Вот как, — промелькнуло в голове у Забавы. — Действует втихаря».

— Так может, тебе с ним для начала поговорить? — посоветовала она, стараясь, чтобы голос не выдал ее раздражения. — А потом уже ко мне с предложениями.

— Ты же знаешь Феденьку. Он слишком мягкий. И так переживал, что выселил тебя на дачу без водопровода и центрального отопления. Боялся, что загнёшься. Его даже то, что у тебя уже какой-то мужик новый завелся, не убедило, — не сдержала порцию яда Люба. — Ты ведь такая несамостоятельная!

Её слова задели за живое. «Снова завела свою шарманку! Но крыть-то мне нечем… И сама себя до недавнего времени считала несчастной брошенкой. Сидела дома затворницей, выходила разве что в магазин. Разучилась быть опорой себе самой», — мысленно отчитала себя Забава, только показывать это Любе она не собиралась.

— Боишься, что откажет тебе? — спросила, чтобы сместить прицел со своей персоны.

— Мне? Откажет? Я мать его будущего ребенка. Федя ведь всегда сына хотел. Так что не смеши… Откажет… Придумаешь тоже! Могу упросить его выписать вас обеих через суд.

— Тогда что мешает?

— Просто не хочу, чтобы опять волновался за несчастную бывшую. Я же объяснила.

— Всё с тобой понятно. Ну а мне это зачем? — резонно спросила Забава.

В трубке повисла тишина, будто Люба взвешивала слова и размышляла, стоит ли прибегать к последнему аргументу.

— Ты ведь без септика там и без скважины? Наверное, так себе живется. — печально проговорила она. — Сделай, как прошу, не вмешивая Федю, и я тебе оплачу и то, и другое.

Забава от предложения Любы аж рот открыла. В ушах стоял звон, а в голове — пустота. Ни одной вменяемой мысли, чтобы вставить в эту оглушительную паузу.

— Ты подумай, — настаивала Люба, и в её голосе зазвучали властные нотки: — Но сильно не затягивай. Я позвоню дня через два-три.

И, не дожидаясь ответа, положила трубку.

Забава сидела, сжимая в ладони уже потухший телефон, и не знала, как реагировать на это щедрое предложение. В голове гудело. Ощущение было такое, будто её только что окатили грязной водой, а потом ещё и потребовали за это заплатить.

Внезапно телефон завибрировал в её руке, заставив вздрогнуть. Олег. Новое сообщение от него она тоже читать не стала. Было не до его ностальгических терзаний.

Вместо этого пальцы сами набрали сообщение дочери: «Всё хорошо, зайчик? Как день проходит?»

Ответ пришёл почти мгновенно: «Да, мам, всё отлично. Весь день на учёбе».

После разговора с Любой это сообщение было как глоток свежего воздуха. «Ну хоть у Оксанки всё хорошо», — подумала она.

Взгляд скользнул по книжной полке и зацепился за один потрепанный корешок.

Она поднялась, подошла, вытащила с полки томик «Ночь в одиноком октябре». Раньше, когда они семьёй приезжали сюда в конце летнего сезона, чтобы убраться как следует и закрыть домик на всю зиму, дочка каждый раз просила почитать именно эту книжку.

Ей вдруг так захотелось снова почувствовать себя той, беззаботной и счастливой, когда у неё ещё была семья, дом — полная чаша.

— Наплевать на них. Пусть там хоть потоп, хоть пожар, хоть землетрясение. Пусть звонят, требуют, предлагают сделки с совестью. Сегодня я этот вечер живу для себя, — высказалась она вслух, заварила ромашковый чай, залезла с ногами на кровать и начала свой побег из этой новой реальности в сказочный мир любимой Оксанкиной книги.

Утром Забава проснулась от того, что за окном хрипло закаркали вороны.

Взгляд сам по себе скользнул в угол, на массивный шкаф. Она поймала себя на мысли, что даже по ночам её здесь больше ничего не пугало: не было ни леденящего ужаса, ни жуткого чужого взгляда из темноты. Появилось ощущение, что теперь она у себя дома.

«Холодильник наконец-то полный, — порадовалась она и удивилась: — А раньше и подумать не могла, что такой обыкновенный факт сможет поднять настроение». Наскоро слепила два бутерброда, умяла их, запивая горячим кофе, почти обжигая язык, и, не дав себе опомниться, помчалась на конюшню.

В канавке вдоль дороги ветер гнал листья по воде. По соседскому дому прыгала синичка, подбираясь к щели, из которой торчал утеплитель.

Но что-то её тревожило. Она поняла, отчего не на месте сердце, лишь подойдя к калитке.

Странная тишина встретила Забаву у ворот.

Не было нетерпеливого ржания, никто не рыл копытом дощатый настил денников. Непривычная тишь показалась жутковатой и даже зловещей под этим низким серым небом.

Она прошла во двор. И только тогда увидела, в чем дело.

На плацу Тася водила шагом по кругу Звёздочку.

Ни седла, ни уздечки на лошади не наблюдалось. Левады были пусты — все кони стояли в денниках, но они и не думали выглядывать.

Забава подошла к забору, оперлась на доски.

— Тась? — окликнула она тихо, чтобы не испугать. — Что происходит?

Подруга посмотрела на неё, но свой странный ритуал не прервала.

— Это конюшня, — не отрывая взгляда от Звёздочки, бросила она. Её голос не был сонным, лишь грустным. — Тут всё время что-то случается. То кто-то порежется, то обдерет себе что-нибудь, то захромает. Поработаешь подольше — сама всё увидишь.

— Чем помочь? — спросила Забава, готовая броситься выполнять любое поручение.

— Да чем ты тут поможешь, — отмахнулась подружка. — У Звёздочки колики были. Хорошо, я услышала вовремя и прибежала. И повезло, что Андрей не в командировке. Я в денник захожу — она лежит, мокрая вся, глаза испуганные, катается по полу. Мы вдвоем подняли её, вывели. Я укол поставила, чтоб спазм снять. Вот уже час выгуливаю, чтоб газы отошли. Один раз она сходила уже по-большому, ещё раз сходит — отпущу гулять самостоятельно. Надо убедиться, что непроходимости нет. Так что если хочешь помочь — делай свою работу.