Оксана стояла у плиты. Медная турка ещё не успела разогреться.

— Почему ты его выбрала, мам? — спросила она задумчиво, — Ты его… любишь?

Вопрос повис в воздухе. Забава прислонилась к косяку двери.

— То, что я скажу, ты сейчас, наверное, не поймёшь, — начала она медленно, подбирая слова. — По крайней мере, я в свои девятнадцать не поняла бы. Я тогда считала, что любовь — это когда ты чувствуешь, будто ноги подкашиваются, а сердце вот-вот выпрыгнет из груди, — она помолчала. — Теперь вот, если вдруг случится нечто подобное… — скорее испугаюсь. Потому что за такими эмоциями не разглядишь, что за человек на самом деле стоит перед тобой.

Кофе начал подниматься пенкой. Оксана сняла турку с огня. По комнате поплыл запах специй.

— Для меня любовь теперь, — продолжила Забава, — это когда он рядом, если тебе плохо. Когда он по-настоящему радуется, если тебе хорошо.

— И что? Никаких чувств? — Оксана разлила крепкий напиток по маленьким кофейным кружкам.

— Ну почему же? Без них никак, — чуть улыбнулась Забава, принимая свою чашку. — Просто сейчас они не мешают видеть человека настоящим.

— А ты не боишься, что он бросит тебя и уйдёт к кому-нибудь… ну, моложе?

Забава не ответила сразу. Она смотрела на дочь, на её сосредоточенно нахмуренные брови, на недоверчивый взгляд — и улыбка тронула её губы.

— Любые отношения когда-нибудь закончатся, дочка, — произнесла она тихо. — Но как однажды сказала моя подруга … «это ещё не повод отказывать себе в том, чтобы быть счастливой здесь и сейчас».

Они сидели напротив друг друга и пили кофе.

— На самом деле, мам, это Игорь с бабушкой убедили меня к тебе поехать.

Забава молча ждала, когда дочь выскажется.

— Игорь сразу сказал, что я некрасиво себя повела, и мне нужно извиниться. Мы вернулись к бабушке. А она выпытала у меня, что произошло: сразу заметила, что со мной что-то не так…

— Бабушка может, — усмехнулась Забава.

— Она тоже сказала, чтобы я ехала к тебе и извинялась. Говорит, что ты ничего плохого никому не сделала, а только пытаешься жить, как тебе хорошо. Игорь её поддержал. Сидят там теперь в шахматы играют, — недовольно проворчала Оксана, потом помолчала, опустив глаза в чашку и что-то там рассматривая, и нехотя продолжила: — Наверное, я просто привыкла, что ты всегда жила для нас. Для меня и для папы. Там в кафе такое ощущение было, что ты просто с ума сошла или хочешь сделать побольнее папе. Я так-то не думала, что в твоём возрасте ещё могут быть нужны какие-то отношения. Прости…

Забава не смогла сдержать лёгкой усмешки.

— Посмотрим на ваше поведение.

Объяснять девятнадцатилетней дочери, что сорок лет — это не возраст, что даже шестьдесят — это не старость — бесполезно. Она сама когда-то, в своей далёкой юности, обо всех, кому за двадцать пять, считала запредельно взрослыми. А те, кому стукнуло тридцать, казались ей почти стариками.

— Мам, а эта тётя Лена, которая в кафе приходила … Она правду сказала?

— Отчасти.

— Выходит, мама Игоря… жениха у тебя увела?

— Выходит, что так, — подтвердила Забава.. — Только я не считаю, кто кого-то можно увести. Если ушёл — значит, сам так решил. Не силой же его тащили.

Дочь сделала глоток горького, уже остывающего кофе.

— Думаешь, с тетей Леной у него тоже что-то было?

— Не знаю, зайка, — ответила Забава. — Это меня уже давно не касается. Как, кстати, и тебя.

— Но это же отец Игоря.

— Отцом он быть не перестанет в любом случае. Мне казалось, мы выяснили, что совать свой нос в личную жизнь родителей нехорошо.

— Мам, ты не понимаешь! Игорь во всём хочет быть похожим на отца. Говорит, что он для него пример. А что, если Игорь тоже когда-нибудь найдёт кого-то на стороне?

Забава поставила чашку на стол.

— Тогда ты оставишь его. И будешь жить дальше.

Оксана нахмурилась.

— Мам?

— Что, солнышко?

— Ты жалела когда-нибудь, что с папой так получилось?

— Папа встретил Любу гораздо позже.

— Ну да… Но если бы ты заранее знала, что закончится всё вот так, вышла бы за него?

— Если бы я за него не вышла, у нас не было бы тебя.

Тишина повисла на секунду, наполненная только потрескиванием огня в печи. Потом Оксана встала, обошла стол и, не говоря ни слова, обняла мать, прижавшись лбом к её плечу.

Спать Оксана легла на кресле, но через пять минут, как в детстве, перебралась на кровать к матери. Они лежали в темноте, слушая как в тишине ночи ветер метёт снег.

Забава закрыла глаза. Мысль о том, что бывшая свекровь, всегда такая надменная, встала на её защиту и дала внучке такой мудрый совет, вызывала странное, щемящее чувство внутри.

Этот случай говорил о многом: если раньше только Тася смогла разглядеть в ней личность, то теперь это замечали и другие.

Она уже почти провалилась в сон, убаюканная теплом печи и ровным дыханием дочери, когда за окном прохрустели по снегу шаги и кто-то тихо, но настойчиво постучался в дверь.

Забава проснулась. Ночные визиты никогда не сулили ничего хорошего. Она осторожно приподнялась, стараясь не потревожить сон Оксаны, и, накинув на плечи халат, вышла из комнаты.

От печи ещё исходило тепло, но у самой двери воздух был холодным. «Нужно будет утром посмотреть, откуда сквозит, — подумала она и замерла, прислушиваясь. — Может, показалось?»

Стук повторился. Негромкий, неторопливый. Тася стучится не так. Миша, зная, что у неё Оксана, скорее бы позвонил.

— Кто там? — спросила Забава, и её голос в ночной тишине прозвучал слишком громко.

— Это я. Анфиса. Мне… нужна твоя помощь.

Забава не двигалась, мысленно оценивая ситуацию. Открывать этой женщине ей совсем не хотелось. Да, прошлая встреча закончилась тем, что Анфиса прекратила свои нападки. Но что взбрело в ее голову на этот раз? Если Наталья была права, то на загривке у соседки сидит неприятная сущность, которая в любой момент может устроить какую-нибудь неприятность. Тут же вспомнила она и про оберег, который деактивировала ещё месяц назад. «И ведь думала сделать новый», — отругала себя она за непредусмотрительность.

Пауза затягивалась и нужно было что-нибудь предпринимать.

— Чем я могу вам помочь?

— Я знаю, кто сарай поджёг. И, кто помог с подкладом, скажу. Только к Наталье отведи. Она мне дорогу к своему дому закрыла. Помоги!

Соседка явно была не в ладах с собой. Забава помнила, как та спускала собаку, обвиняла в поджоге сарая, ломилась в двери, кричала на всю улицу, мол знает, что нет здесь приличных женщин, что есть одни вертихвостки, соблазняющие чужих мужей, — потому дверь ей открывать не торопилась.

Рука оставалась на холодной металлической щеколде, хозяйка не спешила отворять запор, размышляя, как быть: «Мало ли какие мысли бродят в её воспалённой голове? Однажды она уже приносила ко мне во двор подклад, может, и теперь задумала что-то недоброе».

— Помоги, Забава, — снова попросила Анфиса.

Стынь от двери просачивалась сквозь ткань халата, и Забава поёжилась то ли от этих ледяных прикосновений к телу, то ли от того, что по ту сторону была женщина, от которой можно ожидать чего угодно.

— Не думаю, что могу помочь с Натальей, — проговорила Забава достаточно громко, чтобы ее услышала Анфиса, но не слишком, чтобы не разбудить Оксанку. — Я уже спрашивала у неё. Наталья сказала, что, если ты хочешь себе помочь, нужно самой к ней прийти. Никто другой за тебя попросить не сможет.

— Да ходила я к ней! — за дверью шёпот Анфисы стал яростнее. — Выгнала она меня!

Забава удивилась: «Наталья от чужой беды вряд ли просто так отмахнётся. А уж чтобы она выгнала человека, не дав даже совета, — это вовсе на неё не похоже».

— Выгнала, говоришь? — переспросила Забава, не скрывая сомнения в голосе. — Даже не выслушала? И не сказала ничего?

За дверью послышалось неразборчивое, сдавленное ворчание.