7 Мой взгляд — и шаг ничуть не позже взгляда — Вслед мудрецам я обратил тотчас, И мне в пути их речь была отрада. 10 Вдруг плач и пенье донеслись до нас, — «Labia mea, Domine», [889]— рождая И наслажденье, и печаль зараз. 13 «Отец, что это?» — молвил я, внимая. И он: «Быть может, тени там идут, Земного долга узел разрешая». 16 Как странники задумчиво бредут И, на пути настигнув проходящих, Оглянут незнакомцев и не ждут, 19 Так, обгоняя нас, не столь спешащих, Оглядывала нас со стороны Толпа теней, смиренных и молчащих. 22 Глаза их были впалы и темны, Бескровны лица, и так скудно тело, Что кости были с кожей сращены. 25 Не думаю, чтоб ссохся так всецело Сам Эрисихтон, даже досягнув, Голодный, до страшнейшего предела. [890] 28 «Вот те, — подумал я, на них взглянув, — Которые в Ерусалиме жили В дни Мариам, вонзившей в сына клюв». [891] 31 Как перстни без камней, глазницы были; Кто ищет «omo» на лице людском, Здесь букву М прочел бы без усилий. [892] 34 Кто, если он с причиной незнаком, Поверил бы, что тени чахнут тоже, Прельщаемые влагой и плодом? 37 Я удивлялся, как, ни с чем не схоже, Их страждущая плоть изморена, Их худобе и шелудивой коже; 40 И вот из глуби черепа одна В меня впилась глазами и вскричала: «Откуда эта милость мне дана?» 43 Ее лица я не узнал сначала, Но в голосе я сразу угадал То, что в обличье навсегда пропало. 46 От этой искры ярко засиял Знакомый образ, встав из тьмы бесследной, И я черты Форезе [893]увидал. 49 «О, не гнушайся этой кожей бледной, — Так он просил, — и струпною корой, И этой плотью, мясом слишком бедной! 52 Скажи мне правду о себе, открой, Кто эти души, два твоих собрата; Не откажись поговорить со мной!» 55 «Твой мертвый лик оплакал я когда-то, — Сказал я, — но сейчас он так изрыт, Что сердце вновь не меньшей болью сжато. 58 Молю, скажи мне, что вас так мертвит; Я так дивлюсь, что мне не до ответа; Кто полн другим, тот плохо говорит». 61 И он: «По воле вечного совета То древо, позади нас, в брызгах вод, Томительною силою одето. 64 Поющий здесь и плачущий народ, За то, что угождал чрезмерно чреву, В алчбе и в жажде к святости идет. 67 Охоту есть и пить внушают зеву Пахучие плоды и водопад, Который растекается по древу. 70 И так не раз, пока они кружат, Свое терзанье обновляют тени, Или верней — отраду из отрад: 73 Ведь та же воля [894]шлет их к древней сени, Что слала и Христа воззвать «Или!» [895], Когда спасла нас кровь его мучений». 76 И я ему: «С тех пор, как плен земли Твоя душа на лучший мир сменила, Еще пять лет, Форезе, не прошли. 79 И если раньше исчерпалась сила В тебе грешить, чем тяжкий твой порок Благая боль пред богом облегчила, 82 То как же ты сюда подняться мог? Я ждал тебя застать на нижней грани, Там, где выплачивают срок за срок». [896] вернуться «Labia mea, Domine» (лат.)— «Уста мои, господи [отверзи…]». вернуться Эрисихтон срубил дуб Цереры, за что богиня наслала на него такой неутолимый голод, что, продав ради пищи все, даже родную дочь, он начал есть собственное тело (Метам., VIII, 739–878). вернуться Вот те… — Данте сравнивает исхудалых грешников с голодными иудеями в дни осады Иерусалимаримлянами (70 г.), когда еврейка Мариамсъела своего грудного младенца (Иосиф Флавий, «Иудейская война», VI, 3). вернуться Кто ищет «omo»… — Считалось, что в чертах человеческого лица можно прочесть «Homo Dei» («Человек божий»), причем глаза изображают два «О», а брови и нос — букву М. вернуться ФорезеДонати — флорентиец, брат Корсо (см. прим. Ч., XXIV, 82–90) и Пиккарды Донати (Ч., XXIV, 10; 13–15; Р., III, 34-108; прим. Р., III, 49), приятель Данте и родственник его жены Джеммы Донати. Умер в 1296 г. вернуться Ведь та же воля— то есть воля к страданию. вернуться Там, где выплачивают срок за срок— то есть в Предчистилище, среди нерадивых (см. Ч., IV, 128–132). |
