Ярцев сцепляет челюсти и запрокидывает голову под сдавленный стон. И господи, ничего сексуальнее я не видела.

Облизнув его еще раз, я вижу, как невидимой волной содрогаются его мышцы и дергается кадык на широком горле.

Тогда я решительней провожу по гладкой коже языком и едва смыкаю губы на кончике, получая еще один одобрительный стон.

Но мне нужно было услышать, что ему нравится.

— Я делаю все правильно? — самым невинным голосом шепчу я, и ответом мне служит потемневший взгляд Ярцева.

— Делай все, что захочешь. Я весь твой.

Если бы слова могли быть алкоголем, я бы сейчас выпила их до дна и умерла от сладостного головокружения.

Протянув ладонь к рельефному торсу, царапаю его пальцами, и мышцы подрагивают под моим прикосновением, а дыхание Ярцева сбивается, превращаясь в рваные, глубокие вдохи.

Жар расцветает в моем животе огненным цветком, разливаясь волнами ниже, ниже и ниже, вызывая сладкий спазм, от которого приходится сжать бедра, взять член полностью в рот и поднять полуприкрытые веки. Резкий вздох… Ярцев выгибается, зажмуриваясь и сжимая простыню до побелевших костяшек. От его глухих, сорванных стонов и того, как безоглядно он доверяет мне сейчас свое тело, меня саму накрывает мощной, тягучей волной возбуждения.

Смелея, я беру его еще глубже, и еще, чувствуя, как он достает до самого горла. Не готовая к такому, захожусь кашлем, перед глазами все смазывается от нахлынувших слез. По-моему, мне нужно будет прикупить пару уроков по «глубокому горлу»… Это последнее, о чем я успеваю подумать, прежде чем Ярцев рывком поднимает меня к себе, переворачивает на спину и накрывает своим телом — горячим, сильным, до последнего вдоха моим.

— Если ты хотела, чтобы я кончил за две секунды, у тебя получилось, — рычит он таким мрачным голосом, что у меня закатываются глаза.

А потом он входит в меня одним длинным толчком, и за две секунды кончаю я, теряя связь с реальностью под умопомрачительные мужские стоны и рычание в мою шею, когда Ярцев отправляется следом за мной.

Эпилог. Красивая

Спустя восемь месяцев

Я меряю просторную палату медленными шагами, кутаясь в мягкую шаль мам Альбины. В сотый раз за последний час останавливаюсь у широкого подоконника. Места себе не нахожу. Ужас просто. Не хватало еще на этих нервах молоко потерять. Отец тогда точно Ярцева со свету сживет. Мало того, что на роды не приехал, так еще и изводит. Изводит, да, но головой-то я понимаю, что не по своей воле!

На Севере третьи сутки бушует циклон. Даже осенью тундра умеет показать зубы: штормовой ветер, низкая облачность, вертушки прикованы к земле, а военный аэродром вообще закрыли на все выходные.

Последний раз Ярцев выходил на связь позавчера, за пару часов до начала схваток. Кричал в трубку сквозь помехи, что рапорт подписан, но погода не летная, и как только так сразу… Потом связь оборвалась. А сейчас вообще телефон отвечает лишь холодным голосом оператора о недоступности абонента. ПРЕ-КРАС-НО!

И вот что мне думать? На оленях скачет?

Нервно всплескиваю руками и с психу кутаюсь в шаль, опять отходя от окна. Зла не хватает. Нет, для жен военных нужны железные нервы. Да и вообще для всей их системы. Иначе я не знаю, как все это вывозить. Хоть какое-нибудь бы понимание. Но куда там.

Так, все. Соберись, Красивая. Нормально все с твоим Волчком. Просто… Просто это армия, север и наши любимые приключения!

Стряхнув с себя весь негатив, подхожу к двум прозрачным пластиковым люлькам на колесиках. И все… Как выключает. Сердце в груди затапливает такой густой, невозможной нежностью, что перехватывает дыхание.

Даже тут нас ждал сюрприз, и меня в том числе! Потому что вместо одной обещанной девочки у меня две люльки с двумя ляльками, с розовым и голубеньким одеяльцами, которые для них купил сумасшедше любящий их дедушка. У него теперь новая одержимость. Звонит аж по десять раз на дню. Но без рычаний, шелковый, как попка младенца. Доча то, доча се… Ярцев весь удар взял на себя по рычаниям тестя. Ну не может он, надо ему кого-то кусать.

Настенька кряхтит, потеряв соску, уже заходится в хныканье, но я бережно даю ей пустышку и, покачивая люльку под тихое убаюкивающее «м-м-м», предотвращаю пробуждение сына и двухголосый концерт. Ромушка наш. В честь деда Ярцева, решили уважить и его стариков. Они тоже очень рады, мы держим связь по телефону, мама Дениса подцепила вирус какой-то, пока не рискуют навещать от греха подальше. Но фотографии шлю им несколько раз на дню.

В голове до сих пор не укладывается… Чудо самое настоящее! Первые скрининги я делала в нашем гарнизоне на древнем аппарате, который помнил еще советских генералов. В Москве, под бдительным контролем отца, наши партизаны умудрялись поворачиваться к датчику синхронно, прячась друг за друга. Даже столичные светила до последнего ставили мне просто крупный плод. А позавчера в родильном зале пошла жара: только мне положили Настеньку на живот, как акушерка забила тревогу с ошалевшими глазами, отдавая команду всей бригаде готовиться принимать второго. Хотелось бы мне видеть лицо отца, который дежурил в коридоре, когда он это услышал. Да и свое не помешало бы… Но, несмотря на все приключения, роды прошли довольно быстро и легко, о боли я забыла ровно в тот момент, как мне приложили моих пирожков к груди.

Поправляю одеяльца у обоих малышей, сопят так сладко. Не могу прям. Уже щеки трещат от улыбки. Хоесенькие такие, причмокивают, маленькие кулачки под румяными щечками,а пахнут… как рай с медом и молочком. Счастье мое. Двойное. Осталось только об этом счастье папашке узнать. Он-то рвется к дочке, совершенно не подозревая о двойном сюрпризе…

И опять я утопаю в мыслях о Ярцеве, маясь по палате. Не спится. Сидеть пока тоже больно… Да и вообще! Не до этого мне… Я соскучилась! Аж до зубовного скрежета хочется прижаться к его широкой груди, уткнуться носом в гладковыбритую щеку, вдохнуть мой любимый мужской аромат и выдохнуть все страхи. Я ж с севера улетела уже на третьем триместре, только по видеосвязи и общались. Так что я голодная, хоть волком вой.

Я снова отворачиваюсь к окну, делаю три шага вперед, четыре назад…

На тумбочке резко вибрирует телефон.

Дергаюсь с места так быстро, что едва не теряю тапок и получаю тупой спазм боли между ног. Ай… блин… Шиплю сквозь зубы и морщусь, одним глазом выцепляя на экране незнакомый номер. Пальцы дрожат, когда я, не раздумывая, провожу по зеленой кнопке и прижимаю смартфон к уху.

— Алло? — срывает меня на нервный тон.

— Красивенькая, — родной, до боли любимый голос хрипит в динамике, перекрывая шум уличного ветра. И все… меня накрывает так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Даже про боль забываю. — Слышишь? В окно посмотри.

Что? Куда? Чего? Зачем?

В горле мгновенно встает горячий ком. Торможу пару секунд, а как доходит, спешу к окну и судорожно устремляю взгляд вниз, на мокрую от дождя центральную аллею.

А там… нарядный мой. В форме. С цветами. И дорожной сумкой. Стоит под моими окнами третьего этажа, задрав голову вверх. Мой! Живой! Добрался!

Всхлипнув, прижимаюсь лбом к стеклу и кладу ладонь, с трудом сдерживая слезы, которые без спроса застилают взгляд. Совершенно бесконтрольно! Как и рыдания, прорывающиеся наружу. Зажимаю рот свободной ладонью, боясь разрыдаться в голос и разбудить детей. Отчаянно машу ему рукой.

— Красивая, отставить, не реви, — сдавленно шепчет в трубку Ярцев. Будто сам вот-вот.

— Ты приехал… — всхлипываю в трубку, размазывая мокрые дорожки по щекам. — Как? Закрыли же аэродром?

— Попутным грузовым бортом, оттуда перекладными. — Он улыбается там, внизу, глядя на меня так, словно я для него единственное солнце. — Прости, что все так… через жопу.

Я то ли икаю, то ли смеюсь.

— Так это же по-нашенскому, — нервно смеюсь и плачу одновременно, вцепляясь пальцами в холодный отлив подоконника. — Поднимайся давай, третий этаж, палата триста восемь! Папа на посту внизу сказал пропуск на твою фамилию оставить!