Слышу хруст линолеума под тяжелыми сапогами отца, скрип стула, еще один вымученный вздох. По инерции сжимаю кулаки и ойкаю от укола боли…

Хочется просто расплакаться от беспомощности. Атаковали со всех сторон.

— Значит, так, Евгения, — гремит отец в тишине палаты, и я прикрываю глаза от сквозящего в его голосе раздражения. Кричать хоть и запретили, но он и без крика справляется. Прочищает горло. — Твоя самодеятельность на этом официально окончена. Поиграла во взрослую и независимую, показала характер отцу и хватит. Меня от твоей самостоятельности скоро приступ хватит.

Не хватит тебя ничего, потому что сердца у тебя нет! Даже не спросил, как я себя чувствую! С ходу приказы свои.

И я молча лежу и пыхчу, и тоже, между прочим, раздражаюсь через боль и панику! Ну как можно настолько не чувствовать своего ребенка?! Я, может быть, и сама теперь с удовольствием уеду! Улечу! Потому что если Ярцев… если он вдруг… то я не раздумывая!

Слышу, как отец резковато встает и начинает своими шагами по вискам мне: топ-топ-топ-топ…

— О чем ты вообще думала? Это север, мать твою! Или ты думала тут в снежки приезжают поиграть? Доигралась? — срывает его наконец, но он тут же тормозит себя, шипя вполголоса: — Чуть без рук и без ног не осталась, коза упрямая! Ты думаешь, я тебе зла, что ли, желаю? Да я хочу как лучше для тебя, дурында! Как же ты не понимаешь?

И опять топает по палате вдоль и поперек, пока я прожигаю стену с обшарпанной краской мутным от слез взглядом.

Плакать у него на виду тоже очень уязвимо, потому что он матерый калач и ему мои слезы побоку, да мне и самой обычно побоку, что ему там… но сейчас мне хочется другого!

— Рапорт о твоем переводе уже у начмеда на столе! — чеканит он так, что слова от стен отскакивают и бьют прямо мне по голове. И, кажется, сейчас боль заполняет все пространство вокруг, и мне вот впервые все равно на всякие там рапорта, да и на службу тоже. Я, блин, беременна! Но отец не унимается: — И плевать мне на твои протесты, Женька, плевать на твои истерики и принципы! На все плевать, что там в твоей красивой головушке! Всю дурь вылечу, лично за тебя возьмусь! Как только оправишься, первым рейсом в Москву под отцовское крыло. Будешь у меня под присмотром, раз у самой мозгов не хватает беречь свою жизнь! И даже не вздумай открывать рот и спорить со мной, ты меня знаешь! — рубит он воздух тихой яростью.

Чувствую, что тормозит рядом с моей койкой, сверлит взглядом, даже обветренная щека зудеть начинает.

Отец ждет моего ответа, повиновения, а может, наоборот привычного бунта и яростного спора, но нечем мне ему дать сдачу. Нечем. Я сама избитая. И новую тираду отца вообще уже практически не слышу, как сквозь толщу воды до меня доносятся только обрывистые фразы.

Возможно, он даже кричит уже, но я правда не слышу, ничего и никого, кроме собственного сердцебиения. Во мне их сейчас вообще-то два, но второе еще совсем крошечное и еще беззащитней, чем я…

— Ты поняла меня, Женька?! — рычит отец, теряя терпение от моего затяжного молчания. — Я перед кем распинаюсь?

Прерывисто втянув носом воздух, медленно поворачиваю голову и встречаюсь с его багровым от горящих в нем эмоций лицом. И вот не поймешь даже, то ли от ярости, то ли от страха за дочь. Наверное, все вместе. Мужчины… Они же вообще не любят быть уязвимыми. Им проще нарычать… Может и не все такие. Но у меня такие.

Сглатываю вязкую слюну, морщась от боли в обмороженном горле, и смотрю прямо в его суровые глаза.

— Пап… — срывается тихо и надломленно с обветренных губ. — А я беременна.

Отец замирает на полувдохе с приоткрытым ртом. Ни вздохнуть, ни выдохнуть не может.

Секунду он просто смотрит на меня, не мигая. А в следующую, кажется, от его лица отливает вся кровь, сбивая с него грозную спесь и ярость. Будто все его эмоции выключаются одним щелчком тумблера. Лицо стремительно бледнеет, густые брови ползут вверх, а взгляд опускается на мои забинтованные руки, которые я инстинктивно положила поверх одеяла на живот.

— Чи-во?.. — выдыхает он немного растерянно и, не сводя с меня ошарашенных глаз, грузно, едва не промахнувшись, оседает на стул у моей койки.

Но не проходит и секунды, как он подрывается и буквально вылетает из палаты с гневным:

— Убью, падлу!

Глава 73.

Пурга наконец выдохлась. И я вместе с ней. Мне кажется, последние двое суток я не принадлежу себе и вроде делаю все, что от меня требуется, но чисто интуитивно, на автомате, как робот. Я где-то за пределами своего тела. Словно все, что было во мне живое, вырвало вместе с Красивой, которую я лично погрузил в вертолет, зная, что меня вывернет наизнанку к чертовой матери от дальнейшей неизвестности.

Кого только это волнует…

Надо двигаться вперед, а у меня на шее будто удавка, и она давит на горло все сильнее с каждым пройденным километром, тянет назад, дергает в сторону дома, кней .

Это такое неконтролируемое чувство, что я физически начинаю ощущать жжение на горле, будто веревка уже порезала кожу от натяжения.

А что я могу? Я человек системы. И мне приходится сейчас двигаться против желанного маршрута, который тяжело пульсирует в груди, требуя разворота. Но повернем мы лишь через сутки, и почти еще столько же добираться до дома.

Поэтому, когда я возвращаюсь из чернильной темноты в часть, меня начинает подкидывать даже на ровной поверхности.

Я не чувствую усталости, хотя тело выкручивает, мышцы ломит вместе с костями, но это где-то на периферии сознания. Потому что все, чего я хочу сейчас, — послать всех к черту и сорваться к Красивой. Туда, куда требует мое охваченное огнем сердце. Оно ебашит на таких частотах, что дыхание сбивает. Когда я всего в шаге от гребаного госпиталя, все ощущается в разы острее. Вот просто пиздец!

Снег под берцами зло скрипит на морозе. Шаги отбивают в такт моему разъяренному сердцу, ведь сорваться я не могу.

— Ярцев, ну ты прям молодчик! Можешь ведь, когда хочешь. Смотри только не переусердствуй, наряд сам себя не выполнит.

Красилов похвально хлопает меня по плечу, когда я на удвоенной скорости разгружаю за десятерых, пытаясь хоть чем-то себя отвлечь. Просто убить физически… точнее добить.

И у меня отлично получается: тело гудит, как перегретый движок, кровь долбит в висках, ноги ватные, скулы стянуло от ледяного ветра, который под конец уже прорывается даже сквозь балаклаву. Но, если мне сейчас дадут отмашку вольно, я сорвусь, и похер мне будет на перегретый движок.

На КПП ловлю на себе лишнее внимание дежурного, до этого с ним стоял Красилов, небось уже доложил обстановку и заодно о моем разносе. Не хватает еще доски антипочета, я прям вижу заголовки: «Срыв маршрута», «Самоволка в пургу», «Угроза жизни личного состава», «Угнал казенную технику». И все это ради одной девчонки, которая заблудилась в метель.

Только для меня эта девчонка особенная. И за последние два дня я предельно ясно понял: она нужна мне, необходима как воздух, и только ей под силу укротить все, что становится в ебнутую стойку во мне, когда я не получаю ничего, кроме болезненного удушья… не получаю ее.

И, несмотря на серьезную отметку в личном деле, я бы все равно рванул за ней, столько раз, сколько бы это потребовалось. Без раздумий. Вот такой я влюбленный долбоеб. Ничему меня жизнь не учит. Ну, как есть. Жаль, что в рапорте лирику не напишешь.

Закончив с разгрузкой снаряжений, оружия и боеприпасов, а точнее того, что от них осталось после учений, иду в кабинет Красилова. Лицо нервно дергается от резкого контраста с теплом. Перед дверью раздраженно одергиваю бушлат. Медлю, сжимая кулаки, и облизываю обветренные губы. Стучу и с гулкого «входите» толкаю дверь.

— Товарищ капитан, разрешите…

А че разрешить-то. Тело опять быстрее мозга. Надо было хоть речь обдумать.

Чешу затылок, зависнув немного.

Красилов вздыхает, падает в кресло и проводит ладонью по уставшему лицу с синяками, пролегшими под глазами.