Сердце ебашит так, что вот-вот прохерачит грудину.

— Женя! Ты слышишь меня? — встряхиваю ее. — Красивая, черт возьми! — рычу от бессилия. — Я нашел тебя! Не смей, слышишь!

Сам уже в каком-то невменозе, встаю на одно колено, ветер бьет так, что я едва не падаю обратно вместе с Красивой. Сука!

Злюсь, пробую еще раз подняться, кое-как добираюсь до снегохода. Следов уже нет, все замело, и в этой белой слепоте единственный ориентир — это пробивающийся свет фары. Жесть…

Вслепую сажаю Красивую на снегоход, нависаю над ней, закрывая от ветра, и как ненормальный начинаю ее растирать всю поверх обмороженного бушлата: спину, плечи, руки, ноги, — силой трения разгоняя кровь. А че еще делать-то?

В голове хаос, мысли мечутся как загнанные звери, мы посреди пурги в тундре, мать ее, и я вообще не в курсе, в какую сторону нам двигаться, учитывая, что у меня снегоход без прицепа, выбирать как бы времени не было, мы вообще без всего, ни укрытия, ни еды, ни топлива… И сколько бенза в баке, тоже вопрос.

А-а-а! Ехать точно не вариант. Заберусь еще дальше… в эту проклятую бездну. Хотя о чем я? Я столько кругов намотал, что, возможно, уже в жопе, но тут же успокаиваю себя тем, что Красивая пешком далеко бы не ушла. Не, в таком пиздеце от силы пару метров. Ну пять, десять максимум, но этого достаточно, чтобы заблудиться и потерять ориентиры. Сейчас даже небо с землей их потеряли, слившись в единое белое полотно.

Из мыслей меня вырывает слабое движение у меня на груди и заставляет пропустить удар прямо в сердце.

Отстраняюсь, сразу принимая порыв хлесткого ветра с ледяной крошкой в глаза. Щурюсь, беру обмороженное лицо Жени в руки, сжимаю крепко-крепко, прижимаюсь лбом к ее, накрываю нас своим большим капюшоном и дышу часто и рвано.

— Нашел, главное нашел. Выкарабкаемся как-нибудь, да, Красивая? — хриплю, неуверенный, что она меня слышит. — Я пиздец как испугался, думал, что потерял…

Ни черта не вижу и не слышу, но чувствую слабый порыв ее дыхания…

А мне больше и не надо. Дышит. Живая. Рядом. И я стою и обнимаю ее как дурак, пытаясь согреть своим теплом. А его у меня сейчас хоть отбавляй, в груди реактивный двигатель ревет, потому что нашел. Зацеловал бы всю, вот прям всю, и похер было бы на все и всех, но слипнуться на морозе так себе перспектива. И я бы рассмеялся над своими нелепыми мыслями, но ветер это делает за меня, херача в спину, будто зло насмехаясь.

Время тянется, и мое тепло улетучивается от каждой попытки ветра выбить из нас жизнь, ног уже не чувствую. Но Красивую чувствую и вжимаю в себя, непослушными руками расстегиваю бушлат и накрываю нас сверху, после чего утыкаюсь лицом в ее макушку.

Глухой рокот будто где-то очень отдаленно прорывается сквозь вой метели, но я не уверен, что слышу его, а не ветер, в ушах такой гул, что я уже ничего не разбираю. И все же вместе с приближающимся рокотом я различаю голоса, ну не брежу же я?

— Жень? — В горле пересохло. — Ты там как?

Молчит, уткнувшись носом в мою шею, дышит… а я сильнее стискиваю ее, и так не привычно видеть ее такой тихой, хрупкой.

Рокот становится громче, и я заставляю себя поднять голову и вырваться из нашего теплого кокона, макушку Красивой накрываю ее капюшоном и вжимаю в себя, а сам всматриваюсь вдаль, в молочную пелену, замечая несколько пробивающихся лучей света. Или это у меня уже в глазах троится.

— Товарищ инструктор, нашел! — кричит пацан, но по голосу не узнаю.

— Ярцев! — басит зло Гамбитов. Его сложно не узнать. — Живы?! Смольников, гони сюда снегоход!

Хочу крикнуть, что я здесь и нашел ее, но чет не выходит, зато в поле зрения появляются четкие очертания двух приближающихся снегоходов, свет фар слепит, и я отворачиваюсь, ни черта опять не видя.

Только чувствую, как меня подхватывают под руки и от Красивой оторвать хотят, а я по инерции сопротивляюсь и вжимаю ее в себя сильнее.

— Тих, тих, жива?

Тяжело сглатываю ком в горле.

— Дышит, но… — дальнейшие слова застревают, голос пропадает.

— Все, все, главное, что жива. Отпускай. — Очень близко уже Гамбитов. — Ее нужно быстрее доставить в лагерь и тебя тоже. Смольников, бери девушку, я поеду с Ярцевым.

Зрение все еще мутное, и я не вижу толком лицо солдата, но чувствую, как он забирает Красивую.

Нехотя ее отдаю и прослеживаю, как он ее усаживает на другой снегоход и кутает сразу.

Мне же помогает Гамбитов. Ноги уже прилично замело, да не особо-то они и слушаются меня. Но каким-то образом я оказываюсь в седле и уже держусь за Гамбитова. Он матерится себе под нос, плохо разбираю.

— Поехали! Смольников, за мной! — рявкает он, и снегоход под нами рвет вперед. — Держись, Ярцев! Не вздумай сигануть! Мне приказано тебя прямиком на прогревание к капитану.

Да знаю я такое прогревание… с вазелином.

Глава 69.

В лагере хаос. Палатки ходят ходуном. Солдаты суетятся, слышу их крики, но разобрать не могу, да и вижу с трудом, глаза болят.

Я вообще в каком-то коматозе. Словно только отпускать начинает. Как после прыжка с парашютом.

Пик выброса адреналина и скачок вниз. Размазывает конкретно. С тела будто многотонную броню сняли, только двигаться проще не стало.

Пульс замедляется, ощущение, что сердце вообще перестало колотиться и теперь нелогично возвращается в систему покоя.

Нелогично, поскольку с меня еще спросят, и расслабляться нет никакого повода, но, видимо, всю мобилизацию организма, все свои ресурсы я потратил на Красивую, потому что меня накрывает ложным спокойствием, когда я оказываюсь в палатке один.

Я даже не понял, как Женю сепарировали. Но главное, что сейчас она в безопасности и ей окажут первую помощь. И тут мое мнимое спокойствие дает первую трещину.

А дальше что? Что, если она заболеет? И не просто простудой, а прям конкретно? Сколько она вообще пролежала в этом сугробе? У меня сейчас все восприятие искажено, и я, мать вашу, не могу оценить трезво.

Зажмуриваюсь и вдавливаю в глазницы основания ладоней. Ч-ч-черт!

Чувствую, как на меня что-то накидывают, убираю от лица руки, вижу блестящее термоодеяло, которое оборачивает вокруг меня один солдат, второй пихает в руки кружку с горячим содержимым.

Я, оказывается, так замерз, что даже не чувствую запаха. Все какое-то онемевшее, голова звенит, в ушах гудит.

Медленно стянув с нижней части лица балаклаву, морщусь, чувствуя особый дискомфорт в той части лица, что была открыта.

Пацаны закидывают в буржуйку еще спрессованных дров, раскаляя ее добела.

Сдернув с головы обледеневший капюшон, за ним шапку и перчатки, кое-как, заторможенно обнимаю ладонями горячую кружку и зависаю в этом тупом состоянии, уставившись взглядом на тускло горящую керосинку на столе.

Постепенно в нос начинают проникать более реальные запахи. В кружке какой-то травяной отвар, но к нему быстро примешиваются другие: запах сырости, брезента и кислого пота.

Делаю небольшой глоток чая, но вкус тоже какой-то… такой. Вперемешку со всеми запахами. Искаженный.

Н-да…

Вдруг в палатку врывается, как поток северного ветра, капитан Красилов. Тело по инерции мобилизуется и мгновенно напрягается, кружка едва ли не летит на пол.

— Товарищ капитан…

Пытаюсь подняться, но меня жестким хлопком по плечу осаживают, и я прям чувствую, как внутри все натягивается стальной струной.

Красилов проходит в центр палатки, с минуту стоит ко мне спиной, а потом поворачивается и пронзает взглядом, как пулей навылет.

Поставив кружку на стол, опять пытаюсь подняться, придерживая одеяло, но Красилов осаживает меня одним только взглядом.

— Сиди уже, мать твою, спасатель хренов, — цедит он тихо, но звучит уже хуевато. — Лучше скажи-ка мне, Дениска, за какие грехи ты мне достался?

Возвышаясь надо мной с раскрасневшимся лицом, капитан дергает молнию бушлата и скидывает его вместе с заснеженной шапкой, после чего зло швыряет в сторону.