Нет, я прощу ему этот игнор, если он спит и действительно не слышит, но это же бред! Неужели инстинкт самосохранения не работает? Чуйка там какая-нибудь, установка а-ля «анти-пиздец»? У военных такие функции же встроенные, разве нет?

Или мне дефектный достался?

Не присваивай, Красивая!

Не буду… наверное…

Звонит!

И все мои установки разлетаются, как бабочки, в разные стороны.

Ну не дура ли?

А у самой внутри все трепещет, и я даже не успеваю сделать свой тон таким, какой он заслужил, и вместо этого взволнованно выдыхаю:

— Привет…

— Что-то срочное?

Все-таки дура.

А кто-то не в духе.

А может, он такой и есть… колючий, с куском Антарктиды вместо сердца. Видимо, других мужчин я не заслужила.

Прочищаю горло, сбивая с себя спесь.

— Да-а нет, просто хотела сообщить, что нашла твои ключи, могу оставить их на проходной, заберешь как сможешь.

Пауза.

— Где нашла? — вроде смягчается, но говорит так же холодно. Бесит!

— В сугробе, блин! Какая разница?

Что-то там вздыхает мимо трубки, прежде чем я слышу:

— Пусть они у тебя останутся. Если хочешь, пользуйся.

Мои глаза, мне кажется, сейчас овальные становятся.

— Э-э… Чем?

— Квартирой моей.

— Эм-м, что прости? Погоди-погоди, то есть… Типа…

— Типа поживи в моей квартире, пока я не вернусь.

Шестеренки в голове так крутятся, что вот-вот задымятся, генерируя из меня невыносимый поток:

— Пока не вернешься? А… Откуда? Накосячил? Ярцев! Ты не встал, что ли?! Серьезно? И что теперь будет? Накажут?

— Жень, давай не сейчас, — раздраженно так. — Личное. Потом объясню.

Быстро остужает он мои шестеренки.

— Ах, ну если личное, — обижено срывается, а в груди разрастается шар, огненный, давящий. — Тогда все же ключи подождут тебя на проходной. —Всего хо-ро-ше-го!

Сбрасываю. А он и не перезванивает.

Дура, еще и наивная.

Хватаю ключи, преисполненная решимости унести их прочь, но хреновая у меня какая-то решимость, потому что ключи я оставляю в кармане халата. Зачем? Не знаю.

Нет, конечно же, без него я не пойду в квартиру. У него же личное! А я кто?! Хороший вопрос…

Как трахаться, так ничего, а тут посмотрите, важный какой, я ему еще чай делала и в кровать пустила. Биполярка это, а не личное!

Ищешь встречи с ним?

Нет…

А зачем тогда оставляешь ключи себе?

Чтобы было!

Вся психованная и злая делаю вечерний обход, и, видимо на моем лице все написано, потому что пациенты даже не пытаются пошутить, позаигрывать, а одного вертихвоста вообще нет.

Валов, тебя только для полного счастья не хватало.

После отбоя тоже не появляется, иду на поиски, и как-то вот вообще не смешно. Можно я спокойно доработаю, а?

Спускаюсь на проходную — говорят, не выходил такой, а где он тогда? Проблема эта тестостероновая! Найду — вколю ему витаминчиков побольнее!

Поднимаюсь в терапию, на посту вижу Галю, бурно жестикулирующую руками, и Зину, санитарочку, которая красная вся как маковое поле. И я улавливаю обрывистые вполголоса фразы, и интуитивно хочется развернуться, чтоб не портить психику, но…

— Ой, иди-ты, пошлячка! — хлопает ее по плечу Зина.

— Да я-то че?! — хохочет она, уворачиваясь. — Он реально большо-о-о-ой, — машет руками перед ее лицом Галя. — Таким задушиться можно!

— Мурашкина! Угомонись! — взвивается Зина, замечая меня. — Женечка, лучше беги. У Галчонка нашего обострение.

Натянуто улыбаюсь и спрашиваю из вежливости:

— Что у вас?

Зина отмахивается, прикладывая ладони к разгоряченным щекам.

Галя хихикает.

— Секс у меня был, Красивая! Да еще какой! — мечтательно порхает ресницами, наматывая рыжую прядь на палец. — Меня так не загибал еще…

— Так, тише-тише, — нервно торможу ее, выставляя ладони.

— Не, не, не, тихо там не было, я горло сорвала от стонов! Красивая, там такой член… Тело все болит, будто марафон бежала…

— Мурашкина, сейчас все отделение на уши поднимешь, — опять хихикает Зина.

А я улыбаюсь как идиотка, проговаривая, словно мантру: это не про моего отца, нет-нет, ни в коем случае, он ханжа, тиран и женоненавистник!

— И пусть! Может, я влюбилась! — воинственно вскидывает подбородок Галя, упирая руки в бока.

— В кого? — не унимается Зина. — В ебонитовую палочку?

Галя опирается спиной на пост и мечтательно выдыхает:

— В такую палочку грех не влюбиться, а в хозяина ее — вдвойне!

— Номер хоть взяла?

— Нет, свой дала.

Зина фыркает.

— Ничему тебя жизнь не учит, Мурашкина.

— Ой, не начинай, а! Ду-у-у-ушно! — Все смешно ей.

— Так жалко тебя, бестолковую. Не позвонит, опять убиваться будешь.

— Этот! Позвонит!

Действительно бестолковая, но она не унимается.

— Вот увиди-и-и-ишь, еще замуж позовет!

Подается к Зине и легонько щелкает ее по носу.

— Где ты его вообще подцепила?

— В рюмочной…

— Га-а-аля!

— Ну что? Мы с Шолоховой ее звезду обмывали!

Встряхнув головой, опять чувствую, что она болит после всего треша, который я тут застала…

— Девчонки, я вас прерву, — говорю немного устало. — У меня Валов пропал, в отделении нет, из госпиталя не выходил, где он может быть?

— Валов! Тю! Ищи его в хирургии, там новенькая медсестра, симпотишная на мордашку, он же от спермотоксикоза уже на стены лезет!

— Как это на тебя не залез, — подкалывает ее Зина.

Галя мстительно прищуривается и корчится.

— А я постарше люблю.

Ой, все!

— Ладно, девочки, пошла я…

— Иди, иди, а то Градов ему вазектомию внеплановую сделает, — хихикает Галя. — Чтоб работать не мешал!

Ох, одного я бы точно записала, потому что сверлом сверлит это его «личное»!

Глава 54. Дом

В Москве дождь, и под ногами вместо промерзшешо снега слякоть.

С аэропорта еду прямиком в больницу, но к матери не пускают. В реанимации. Палата общая, и есть тяжелые пациенты, поэтому посещение запрещено. Но я договорился и вроде как на пару минут пустят, когда мать проснется.

Маюсь от стенки к стенке. Жду. Час. Два. То сяду, то опять монотонно, как робот, расхаживаю, чувствуя, как все во мне закипает.

Врачи толком ничего не говорят, состояние стабильное, но ее оставили в реанимации для тщательного наблюдения. Нужен контроль за динамикой. Возможно ухудшение в первые сутки, и «стабильно» уже вот чет ни черта не успокаивает.

Провожу ладонью по лицу. Сердце колотится. Выдыхаю, но не выдыхается, тело агонизирует между адреналином и упадком сил. Оно не понимает, бодрствовать ему или рухнуть плашмя на пол.

Спускаюсь к терминалу с кофе, беру двойной американо. Не лучший выбор, но другого не имею. Башка никакая, гудит, и я плохо воспринимаю реальность, будто нахожусь где-то между, в другом измерении.

В тот самом, где я оставил Красивую. Еще и нарычал.

Херню натворил, да?

Да.

Но сейчас я разрешаю себе не думать об этом. Не до того. Ну вот так бывает, когда все сваливается и кажется, что голова вот-вот лопнет от перенапряжения. Еще похмелье это гребаное.

Ты же подождешь, Красивая? Я все объясню и покаюсь за грубость. Позже.

Сейчас, уже остановившись и отдышавшись, я чувствую, как меня после всего пережитого за последние двадцать четыре часа просто с ног ломит. Хочу упасть в горизонтальное положение и чтобы все закончилось.

Хотя бы кратковременную амнезию. Пока не высплюсь и не приду в себя. Но это слишком роскошно, и я не могу себе такое позволить. У меня два дня в увале. Хотя, если бы не новости о матери, я мог бы уйти в другой увал. Все же военные тоже люди, и человечность в них имеется. Отпустили.

Допиваю кофе, сминаю стаканчик в руке. Падаю на скамейку. Упираюсь локтями в колени и свободной рукой сжимаю онемевший затылок.

Выдыхай, Ярцев, выдыхай. А то рядом с матерью ляжешь, тогда точно ее не откачают.