— Как она? — сипло срывается с обветренных губ.

— Ну как-как, в шоке. Знобило всю бедную. Бредила, звала кого-то… — Она закрывает чемодан, отставляет в сторону. — Сейчас вроде как успокоилась, заснула. Помотало девку знатно. Но с таким отчаянным лейтенантом ей, конечно, повезло, — без веселья улыбается она. — Еще легко отделалась! Могло бы все быть гораздо печальнее. А так… Обморожение второй степени, пальцы на ногах и кисти рук пострадали, но терпимо, вовремя ты на помощь подоспел, иначе дело дошло бы и до ампутации дойти.

Перед глазами тут же возникает картинка, хуевенькая такая… и она как лезвием по коже.

Провожу ладонью по лицу, до боли сжимая большим и указательным пальцем виски.

Нахер. Не хочу даже думать об этом.

— Помощь всю, что могла, оказала в здешних условиях, — продолжает она, гремя бутыльками на столе. — Капельницу только поставила, смотри, чтобы не дергалась. Температуры пока нет, но через несколько часов воспаление разгонится и она вполне может подняться. Ждем, как пурга стихнет, и будем вызывать вертолет. Ей дальше с нами нельзя.

Я молча киваю, сглатывая ком в горле.

— А вы не могли бы… — прошу я, бросая на женщину невидящий взгляд, — оставить нас на пять минут. Пожалуйста.

Женщина ерошит короткую стрижку, тяжело вздыхает и поднимает с другой раскладушки бушлат.

— Да хоть на десять. Я кофе собиралась попить. Но чтоб без фокусов мне тут. — Она лениво накидывает бушлат. — Я в общей палатке буду. Проверяй грелки под одеялом. —

Нахлобучивает шапку.

— Как остынут, нужно заменить.

Шаркая сапогами, женщина выходит из палатки, приоткрывая полог и впуская порыв морозного воздуха внутрь.

Поворачиваюсь к спящей Жене с тихим свистящим дыханием, взгляд скользит к руке с системой капельницы, кисть обмотана бинтами, и я не рискую прикоснуться. Боюсь даже дышать громко, чтобы не спугнуть ее хрупкий, навязанный лекарствами сон.

Сжимаю кулаки и поднимаюсь взглядом к лицу, кожа натянута до прозрачности, на щеке запекшаяся корочка от ледяного ожога.

Сердце болезненно грохает в груди. Мысли путаются. И чего я просил оставить нас наедине? Чтобы что? Сидеть и тупить в очередной раз?

А что толку? Все равно спит. Не услышит. А может, так будет даже легче… собрать всю мещанину в груди и голове во что-то членораздельное. Прорепетировать хотя бы.

Пока мозг штурмует накаленные эмоции, пытаясь их переработать, направить в нужное русло, пальцы сами тянутся к свисающей волнистой пряди.

Ловлю ее, медленно перебираю между подушечками. Волосы спутанные от ветра. А я распутываю. И язык мой тоже распутывается… Сам по себе.

— Вот куда ты вылезла? Дурочка… Если бы с тобой что-нибудь случилось… я бы не простил себе. Больше не надо так. Пожалуйста.

В ответ мне достается тишина с ее неровными вздохами, будто потряхивает бедную. И мне хочется сгрести ее всю и в себя. И это было бы вместо тысячи слов. Она бы почувствовала все. Я бы очень постарался, чтобы каждый удар моего сердца вдолбил в нее, сколько места она в нем заняла незаконно быстро.

Да мля, одного взгляда было достаточно. Но, если бы не ее настойчивость, может, и не было бы сейчас ничего. Осталась бы она вся такая парящая в моей фантазии, там, где и стоило ей остаться. Чтобы не столкнуться с долбоебизмом отмороженного в чувствах лейтенанта.

Другой бы ее купал в сладких речах. И у этого другого не было бы ебанутого бэкграунда. И правильно бы все у них было. Без напряжения в двести двадцать, готового рвануть при малейшем неверном движении, а мы только и делаем, что оступаемся, и итог: троит, как от землетрясения, и не получается остановиться.

— Ты прости меня. За то, что прогнал тебя. Я просто не готов был потрошить свое прошлое, понимаешь? Не знал, как ты все воспримешь и не изменится ли ко мне твое отношение. Я и сейчас не готов, но попробую, пока ты спишь.

Мои потрескавшийся губы дергаются в невеселой ухмылке, отчего трескаются еще сильнее, и я чуть морщусь, слизывая капельку крови.

— Я… блядь. — Дергаю головой, сильнее сжимая прядь ее волос в руке. — То, что ты услышала тогда, когда я был в больнице у матери…

Хмурюсь, отпускаю прядь и откидываюсь на спинку стула, выдыхая и растирая лицо ладонями. Опять подаюсь вперед и опять беру ее прядь волос. Ну не могу я, мне надо хотя бы так ее чувствовать.

— Херня все это в общем. Бывшая… у нее с головой не все в порядке. И задержался я потому, что пристраивал ее в клинику. То, что сбросил — затупил. Знаю. Но не было у меня ресурса на все эти разборки дистанционно, ты бы все равно не поверила, нервничала и короткая версия тебя бы мало устроила. А я бы психовал, и мы в итоге так же пересобачились бы, а там под боком еще поехавшая бывшая. Я вообще не люблю о ней говорить. Короч, так было проще. Разобраться там, а потом приехать и все объяснить тебе при встрече. Но вышло как вышло… и нет никаких второстепенных ролей. Ты у меня одна, Жень. И мне более чем достаточно, — шепчу хрипло. — Ты за десятерых даешь мне жару.

Хочется посмеяться, но я тоже сейчас отмороженный. Да и вообще всю мою не очень связную речь довольно дискомфортно выдавать даже спящей Красивой.

Поэтому я встаю и осторожно, не раскрывая ее, проверяю грелки. Еле теплые. Заменить? Где? Как? А я чем хуже?

Обхожу раскладушку и, осторожно втиснувшись на свободный край, обнимаю Женю, чуть сдвигаю ее, тоже осторожно, чтобы руку с капельницей не повредить. Но Женя не реагирует на мое вторжение. Ощущение пустоты разрастается в груди, и я просто вдалбливаю себе в голову, что она спит, потому что выбилась из сил, и никакой реакцией мне не обязана, наоборот, это я обязан помочь ей быстрее отогреться. И мне просто по кайфу вот так рядом, водить по ее волосам и просто чувствовать, что она здесь, со мной, а не где-то в холодной тундре.

Глава 71.

Открываю глаза… с трудом, веки такие тяжелые, что они опять смыкаются и я тону в сплошной темноте. Но постепенно чувствую, как в этой темноте разрастается боль, словно из-под толщи воды вытесняя меня на поверхность.

Я не могу понять ее локализацию, она будто иррадиирует по всем конечностям и вспыхивает где-то в голове, мгновенно смазывая и без того спутанное сознание.

Нарастающий дискомфорт то пульсирует, то жжется огнем, словно часть меня опустили в крутой кипяток, то усиливается, то ослабевает, пока я балансирую на грани сна.

Но постепенно свет становится настойчивее и пробирается прямо под веки, раздражая слизистую. Глаза слезятся, а я барахтаюсь в вязком, тягучем тумане, пытаясь зацепиться хотя бы за какой-нибудь просвет из битых осколков памяти.

А может, меня уже и нет? Я осталась где-то там, в сплошной белой стене снега. Тогда почему я слышу вой ветра? Кажется, даже уши закладывает. Как взаправду… Или я все еще там? Прислушиваюсь к себе, но все такое туманное, непонятное, обрывистое.

Секунда, и в голове светлеет, подкидывая реальные кадры, как на середине марш-броска небо внезапно рухнуло на землю снежной разгневанный пургой.

Было же?

Порыв ветра и сорванная с петель палатка…

Я выныриваю из воспоминаний, и опять все смазанное, помню только, как дикий холод забирался под бушлат. И ледяной ужас тоже, когда я сделала шаг в неизвестность, влево, вправо, ничего не видно, снег в лицо.

Секунда, темно и новый кадр, как я выбиваюсь из сил и оседаю на снег, не в силах сделать больше ни шагу. И опять не понимаю, где я, там или уже смотрю на себя откуда-то сверху, но чувствую очень реальный колючий холод, а потом вдруг становится неважно, все немеет и приходит равнодушие.

Но среди этого равнодушия я вдруг отчетливо ощущаю сильные руки, которые куда-то несут меня, сжимают, а в нос проникает горячий мужской запах…

А дальше — рваные, лихорадочные вспышки.

Тусклый свет, за который цепляется мой полуобморочный взгляд, когда меня куда-то заносят… Чьи-то руки сдирают с меня обледеневшую форму, растирают онемевшую кожу, а я скулю и выгибаюсь от невыносимой ломоты. И сквозь этот бред — тяжелое, надежное присутствие кого-то рядом.