Ярцев замирает, но от меня не ускользает напряжение, вспыхнувшее в нем. Враждебное. Снова.

Мои губы горят, как чертовы попрошайки, дыхание вырывается неровными клочками, но я отказываюсь поворачиваться. И это, видимо, выбешивает Ярцева на все сто.

— Ты не ответишь ему, поняла? — Ребра пылают под его ладонями. — А вечером я приду и провожу тебя до дома.

Ярцев отстраняется с той же силой, что и загнал меня сюда, а потом как ни в чем не бывало выходит, оставляя меня с покалывающим беспокойством и болезненной тяжестью внизу живота.

Я так шумно выпускаю воздух, будто не дышала вечность. А пальцы, которые впились в журналы, вспотели.

Все это раздражает: то, как этот мужчина на меня действует, и то, что рядом с ним я думаю не тем, что в моей голове, а совершенно другим органом. И особенно то, что он считает, будто может раздавать мне тут свои тестостероновые командочки!

Игнорируя пульсацию в самых чувствительных местах, я выхожу из подсобки на дрожащих ногах, но с решительностью выбить все глупости из головы работой.

Жаль, что мой настрой сдувается, как только я встречаюсь взглядом с Валовым.

Стоя напротив подсобки, он улыбается по-ребячески, слишком довольно, подпирая своим немаленьким телом стену.

Его больничная рубашка небрежно расстегнута на пару пуговиц. Он проводит пятерней по короткому ежику волос и отталкивается от стены, но я лишь закатываю глаза и прохожу мимо него на пост.

Видел ли он выскочившего из подсобки Ярцева? И вообще, как долго он бодрствует, наплевав на тихий час? Или он услышал мой писк? И что вообще сейчас в его голове после увиденной картины?! Господи, да какая разница!

Чувствую, такими темпами у меня начнется аллергия на мужчин и мне придется искать монастырь в богом забытом месте. Чтоб наверняка.

— У нас открылся доп кабинет процедурных?

Конечно же этот засранец увязался за мной.

— Ага, — отвечаю я, не оборачиваясь на этот перепичканный гормонами шкаф. — С очистительными клизмами. Хочешь?

Ржет.

— Не, я не любитель садомаза.

Жаль, я б сейчас ему и журналами по голове настучала.

— Ну, тогда кыш в палату, — резко бросаю я, ощущая себя некомфортно. И за это спасибо Ярцеву! Сволочь самая настоящая! Выбросив его из головы, возвращаюсь к Валову. — Или мне сказать мам Альбине, что один из ее деток нарушил тихий час?

Захожу за пост медсестры, меня прям потряхивает, а эта обезьяна опирается на стол руками и перевешивается через него.

— Не спится.

— Могу тогда укольчик успокоительного прописать, — мстительно улыбаюсь и толкаю его пальцами в лоб от ресепшена.

Оборзел вообще.

Он со стоном откидывает голову назад и, продемонстрировав мне стойку на руках и естественно мышцы, выглядывающие в разрезе рубашки, спрыгивает.

— Ты че такая злая, Женечка. — Зараза. — А можно, как-нить без бдсм приколюх? Я мальчик ласковый. — И многозначительно играет бровями.

— Вот видишь, я злая. Не судьба, Валов. Все. Брысь в палату.

— На свидание со мной пойдешь?

О, боже…

— Если только в доп кабинет с клизмой, — уже начинаю злиться.

Он болезненно морщится.

— Жестко.

— Ага. Люблю пожестче. Кыш.

Хватается за сердце.

— Ты убиваешь во мне принца.

Закатываю глаза.

— Валов…

— Саша я, — подмигивает он.

— А я Евгения Дмитриевна. Приятно познакомиться. Мам Альбину звать?

— Все. Понял. Не в настроении. Красная армия пожаловала? — Он отступает назад.

Я сначала морщусь в непонимании, а потом как доходит.

— Валов. — Возмущенно смотрю на него. — Сгинь. От греха подальше.

Чмокнув воздух, он смывается в палату, а я с досадой прикладываюсь лбом к столу. Эти мужчины когда-нибудь изведут меня.

Глава 32. Порно-кадры

Из госпиталя я выхожу нервный, дерганный, колючий. Зло одергиваю ворот и шагаю по морозу в сторону части. В груди все кипит. Меня прям подкидывает от своих собственных выкидонов. Попал ты конкретно, Ярцев. Влип по самые синие яйца.

Веко начинает дергаться, и я зажмуриваюсь на один глаз. Ну супер, че.

Такими темпами я кардиологию сменю на неврологическое отделение. Только на кой черт мне оно без Красивой?!

Приехали.

Нет, мне определенно не нравится происходящее. Особенно моя агрессия в сторону малознакомого мне администратора госпиталя.

Я в принципе никогда прежде не испытывал неприязни к мужскому полу без видимой на то причины и сейчас пытаюсь оправдать свои колючие эмоции к Студенцову чем-то логичным, но в глубине души знаю, что причина только одна: она ему нравится.

И он собирается позвонить ей.

Не знаю, зачем мне вообще в голове эта информация, и я уже жалею, что поддался несвойственной мне импульсивности и пришел в этот гребаный госпиталь, чтобы выяснить отношения с Красивой. Потому что одно чертово сообщение не дает мне покоя до сих пор.

К сожалению, какой-то ясности эта встреча мне не принесла, зато уничтожила еще один отряд нервных клеток, и еще один квадратный метр моей адекватности. Иначе свой порыв затащить ее в кладовую мне крыть нечем.

Мысль о том, что к ней прикоснется другой мужчина, по меньшей мере отвратительна и по большей делает меня вспыльчивым и безрассудным идиотом. Это совершенно новая версия меня, с которой до Красивой я не был знаком.

Даже тот факт, что она увернулась от моего поцелуя, сидит под кожей зудящей мозолью. И эта мозоль начинает нарывать при больном предположении, что от Студенцова она бы не увернулась.

И даже северный «рай» на плацу и топот сапог приближающихся солдат не в силах заглушить мои мысли. Но сержант, ведущий за собой строй солдат, все же возвращает меня в реальность.

— Рота, на месте стой! Раз! Два! — командует он и, повернувшись ко мне, докладывает: — Товарищ лейтенант, пятая рота прибыла для проведения строевой подготовки. Старшина роты, сержант Дубровин.

Обвожу строй внимательным взглядом, у кого-то сапоги не чищены, кто-то с щетиной, у кого-то пуговица на бушлате оторвана, кто-то в одной перчатке.

Ассорти, мля, для раздачи пиздюлей. И я обязан раздать каждому по конфетке «пропистон»: если их не гонять, то ничего толкового из них не выйдет. А в оконцовке эту же конфетку выдадут и мне старшие по званию.

Дисциплина для всех одна, к тому же строевая подготовка здесь — это не просто формальность и маршировка под счет. Это целый квест на выносливость, когда ты должен даже в минус тридцать, в лютый холод, норовящий вгрызться в самые кости, выполнить поставленную задачу. А я должен поставить ее и построить всех молодых бойцов в идеально ровные шеренги без «звездочек» и кривых спин и научить шагать строем, чтоб каждый шаг был отточен, каждый поворот — точен. Сделать из них единый механизм.

Юнцы по восемнадцать и девятнадцать лет выстраиваются передо мной на плацу, с горящими глазами, кто-то уверенней держится, а кто-то робеет, озираясь, будто еще не совсем понимает, куда они попали. Если честно, я сам еще в процессе понимания, и одна девушка явно пытается усложнить мою адаптацию на новом месте.

Хмурюсь, встряхивая головой.

Так, отставить, не в ту сторону, Ярцев, ты на плацу. А перед тобой солдаты в ненадлежащем виде, за который более закоренелый офицер уже бы нагнул их, и сделал это жестче, чем ты, ванильный пряник, все еще мыслями зажимающий в кладовке Красивую.

Прочищаю горло нарочито громко и выдаю строгим голосом:

— Товарищ сержант, ты откуда их привел? Почему не бриты, не подшиты, не почищены? Через пятнадцать минут построение на этом же месте. Бегом! Марш!

Сержант отдает команду, строй солдат разворачивается и убегает в сторону казармы. А я остаюсь мерзнуть. Ветер свистит в ушах, холод сковывает дыхание, и от безделья даже закурить хочется. Но вместо никотина я затягиваюсь концентрированными мыслями о Красивой.

Как по щелчку, тело напрягается, в груди нарастает нестерпимое давление, которое я больше не могу выносить, но мне приходится, потому что до нашей встречи еще как минимум шесть часов.