Кого?

Голос… голос такой красивый, и касался меня кто-то, волосы мои трогал… Ярцев. Не уверена, но мое сознание яростно цепляется за эту фантазию и уже разворачивает до абсурда: как он говорил мне что-то низким, хриплым голосом. Не помню что. Но что-то приятное, теплое, правильное и бережное.

Не помню ни слова, но помню, что от его слов становилось спокойней, будто еще одним одеялом сверху укрыли. А может, и не одеяло это было… Я отчаянно пытаюсь ухватить те слова за хвост, вспомнить, что именно он шептал мне в висок, но память предательски ускользает, оставляя лишь ощущение щемящей нежности.

Но сейчас ее смывает острая вспышка боли, и я теряюсь в смешанных чувствах. Опять пытаюсь открыть глаза, но сознание все еще там, где мягкий голос Ярцева, близко-близко…

Внезапно в голове расцветает более яркая картина, как прогнулась под его весом узкая раскладушка, когда он лег рядом. Как сгреб меня в охапку, прижал к своей горячей груди. Как закинул сверху тяжелую ногу и буквально вливал в меня собственное тепло. Как согревал дыханием мою макушку. Не одеяла это были, а он…

Пытаюсь пошевелиться, но с губ срывается только хриплый стон боли.

И опять резкий провал в темноту. А дальше? Куда он делся? А я? Ой… Оглушительный, выворачивающий внутренности рокот вертолетных лопастей, вибрация носилок, мелькание серых туч в иллюминаторе. И снова густая, бездонная чернота.

— Ну, давай-давай, Красивая, просыпайся. Вижу же, что хочешь. Возвращайся, девочка, у тебя теперь нет другого выбора.

Обеспокоенный голос мамы Альбины вызывает новый спазм боли в висках, и я морщусь, еще ни черта не понимая.

Силюсь разлепить веки, обессиленно моргаю. Еще и еще. Наконец открываю глаза и фокусирую мутный взгляд на беленом потолке. Таких в палатках нет…

А где есть?

В нос забивается знакомый запах спирта и медикаментов. Хмурюсь и чувствую такой острый дискомфорт на лице… все стягивает, жжет.

Рядом на стул кто-то грузно опускается с протяжным женским вздохом и до меня доносится сладкий аромат булочек, а за ним слышится более отчетливый голос Альбины Валерьевны.

— Как себя чувствуешь?

Поднимаю обессиленную руку и кое-как неопределенно кручу пальцами в воздухе — точнее, пытаюсь покрутить, потому что обе кисти плотно замотаны бинтами и кажутся чужими, распухшими… Как боксерские перчатки. И только потом, когда открываю рот, понимаю, что сказать ничего не выходит из-за сковавшей горло режущей боли.

Мычу, исказив лицо в жалкой гримасе, и неуклюже, перебинтованным запястьем хватаюсь за шею.

— Да, милая моя, больно, знаю, но это ты еще малой кровью отделалась. — Альбина Валерьевна качает головой и поправляет капельницу у моего локтя. — Вторая степень обморожения на руках и стопах, волдыри сойдут, ткани целы — считай, в рубашке родилась. Больше двух суток ты у нас проспала под капельницами. Хорошо, что метель быстро стихла, так хоть вертолет за тобой подали.

Вертолет?

Больше двух суток?

От укола паники сердце подпрыгивает и срывается на частые удары по ребрам.

А как же остальные? Их забрали? Или они остались в этом снежном аду?

Но изо рта вырывается только невнятный звук, и я зажмуриваюсь от новой вспышки боли.

— Тише, тише… Сейчас докапаемся, и чайку тебе принесу горячего, смочишь горлышко, — причитает она, хлопоча надо мной: поправляет подушку, меня чуть подтягивает, устраивает поудобней. — Навели, конечно, вы шуму на весь округ! — Мы? — Вон, папашка твой тут как тут. Прилетел первым же рейсом, как узнал. Пока не пускаю, больно он у тебя буйный, так что он в ординаторской огнем дышит.

Прикрываю глаза и слабо качаю головой. Папа? Здесь? Огнем дышит? Ну нет. Я не готова. Только произнести это вслух не выходит.

Хотя чего я ожидала? Что ему не доложат о моих «достижениях»? Вроде и уехала служить назло ему в этот забытый богом северный госпиталь, но ведь у него и здесь уши и глаза найдутся. Вполне логично для непробиваемого полковника, привыкшего контролировать каждый мой вздох. Ну вот, добрыкалась. Сейчас, собственно, и сказать нечего, отчитает по делу…

— Ты вот только скажи мне, Женечка, — голос мамы Альбины вдруг теряет всякую шутливость, становясь тихим и каким-то жалостливым. — Ты на кой черт в положении-то поперлась в этот марш-бросок?

На мгновение сердце болезненно замирает в груди, а потом вдруг делает кульбит и намертво встает где-то в районе воспаленного горла.

О чем она?

Тяжело сглотнув и поморщавшись, медленно поворачиваю голову и смотрю на непривычно озабоченную старшую. Будто… будто ей меня жалко!

В ушах начинает противно звенеть, и я слышу только свое рваное частое дыхание, эхом вытесняющее все из головы.

— В каком… положении? — сипло выталкиваю я одними губами, глядя на нее так, словно от ее ответа зависит вся моя жизнь. Хотя так и есть, да?

— В самом прямом, деточка. Шесть недель у тебя, анализы при поступлении взяли, а там… сомнительная картина. УЗИ вчера сделали, пока ты ненадолго в себя пришла. Не помнишь, что ли? — вздыхает Альбина Валерьевна, ласково гладя меня по плечу. — Чудо вообще, что после такого переохлаждения угрозы нет. Крепкий малец оказался, вцепился в мамку…

Я не слышу, что она говорит дальше. Вообще ничего не слышу. Ни собственного дыхания, ни оглушающего сердцебиения. Мир вокруг просто схлопывается в одну пульсирующую точку.

Беременна?

Шесть недель.

В голове со скоростью света проносятся все наши приключения с Ярцевым. Получается, в одну из сумасшедших ночей это и случилось? В какую, у меня сейчас нет ни физических, ни моральных сил считать.

Ой, мамочки…

Ярцев! Гад! Убью!

А я кто?

Идиотка.

Да и папа со своими оракульскими предсказаниями про залеты от вояк и браки по обязательствам…

А кто тебе брак-то предлагал, Красивая?

Главный виновник торжества даже не в курсе…

Ой, не, не, не… не надо, пожалуйста, я чет как-то не готова.

Срываясь на судорожные вздохи, опускаю невидящий взгляд на свой плоский живот, укрытый казенным одеялом.

Серьезно? Во мне сейчас маленькая жизнь?

Или у меня бред? Галлюцинации? Да, конечно, скорее всего. Я все еще плутаю в своем туманном сознании. Но отчего-то внутри все очень даже реально переворачивается от лавины дикого, необъяснимого трепета. Нет, страха!

Ребенок. У меня внутри ребенок от Ярцева!

О, боги…

— Мужчина… мужчина…

— Да хватит меня держать, как теленка на привязи! Я хочу увидеть свою дочь!

Дверь палаты распахивается с таким грохотом, что вздрагивает даже металлическая стойка капельницы. И я вместе с ней…

Глава 72.

— Так… ладушки. Оставлю вас наедине, а то этот треклятый Змей Горыныч спалит мне все отделение, — ворчит мам Альбина, поднимаясь со стула как раз в тот момент, когда внушительная фигура отца в наброшенном белом халате вырастает на пороге.

Он вынужденно тормозит, встретив габариты старшей медсестры.

— Вы мне тут, Дмитрий Анатольевич, порядки не наводите, — уличительно тычет она в него указательным пальцем. — Я и не на таких управу находила. Разорался на все отделение.

Недовольно фыркая, Альбина Валерьевна сама оттесняет моего отца с порога и выходит из палаты.

Отец лишь плотно сжимает губы и провожает ее тяжелым взглядом из-под нахмуренных соболиных бровей. И ведь молчит, умеет, оказывается, жаль только, что ко мне это не имеет никакого отношения.

И я понимаю это в ту же секунду, как его взгляд примагничивается к моему лицу, спускается на руки перемотанные бинтами… и ожесточается еще сильнее. Даже ус нервно дергается. Тут и зеркало не нужно, чтобы понять, как ужасно я сейчас выгляжу. Впрочем… неважно.

Я вообще сейчас не готова к битве с ним: мне страшно, больно и плохо. Меня надо обнимать, любить и целовать, а не вот это вот все.

Протяжный вздох отца не сулит ничего хорошего, и я отворачиваю голову, чтобы не видеть его гримасы.