Дергает к себе складной стул, разворачивает и седлает, облокачиваясь на спинку и всматриваясь таким пристальным взглядом, что в горле кадык по инерции дергается.

— Че молчим? Язык к мозгу примерз? — Его верхняя губа дергается нервно. — Объяснись, будь любезен, или ума хватает только самовольничать?

И я-то знаю, если открою рот и объясню, будет только хуже.

Он встает со стула и делает круг по палатке.

— Ты мне объясни, лейтенант. — Раздраженно ерошит волосы ладонью, сгребая их в жесткий ежик, и тут же делает шаг впереди, опять нависая надо мной. — У тебя в черепной коробке мозги или манка разваренная? Какого лешего ты срываешь нашу операцию? Ты, блядь, с уставом не знаком?!

Опускаю взгляд, сжимая челюсти до зубовного скрежета.

— Товарищ капитан, виноват. Но поступить иначе никак не мог. Она бы замерзла там…

— Заткнуться! — рявкает Красилов и с ноги выносит стул, тот с треском складывается. Пиздец. — Ты мне тут моралиста не включай! Ты себя не жалеешь, технику, а о других-то подумал?! Одну спас, да и спас ли? А если бы тебя не нашли мои люди?! И что бы я имел? Утраченную технику и два трупа, за которых бы меня выебали на сухую?! Развел мне тут. — Он ловит воздух в кулак и опять отходит, упирает руки в бока, дышит громко и тяжело. — Эта тоже, сикилявка. — Взмахивает рукой. — Нахер вообще этих баб брать? От них одни беды, история стара как мир! Так мужики и дохнут из-за них!

Растерев лицо, поворачивается ко мне, а я уже с вызовом принимаю его взгляд, впечатывающий меня в брезентовую стену. Пусть меня, ее нехер трогать.

Он делает шаг ко мне.

— Что у одной, что у второго в жопе геройство искрит! Но ладно баба, с них спросу мало! А ты, лейтенант? Ты ж знал последствия, и за себя, и за меня! Под уголовку за халатность меня подставить хочешь? Или на каком ты основании, мать твою, сорвал боевую технику и ломанулся в молоко? А если бы сам там кости оставил? Кто бы за твой личный состав отдувался, Гамбитов? Я? Или матушка моя?

— Виноват, товарищ капитан, — цежу сквозь зубы, глядя прямо в горящие яростью глаза капитана.

И вроде понимаю, что повод у него есть петлять меня тут, но внутри протестующе все жжет. Правильно я поступил! Для себя. Не простил бы, если бы иначе. И я не контролирую свой язык, бросая то, что выбешивает начальника до дергающегося глаза:

— Но о сделанном не жалею.

Красилов резко выдыхает и, заиграв желваками, с шипением выпускает воздух. В палатке такая тишина, что слышно, как снаружи треплет брезент буря.

Выругавшись, капитан опять наворачивает круг, явно сдерживаясь, чтобы не встряхнуть меня, и останавливается со всей своей тяжестью прямо за спиной.

— Значит, не жалеешь, — басит он мне в затылок так тихо, что у меня волосы дыбом становятся. Сжимаю губы и дергаю плечами. — Ну ты прям герой местного разлива. — Вкрадчиво и ненавистно так. — А устав — это что? Так? Плесень?! Устав подождет, пока ты тут яйцами своими трясешь под романсы вметель.

Желваки дергаются на скулах, кадык ходит ходуном от попытки сглотнуть ком, от напряжения по спине струится холодный пот.

Молчу. Рта не открываю, потому что это сейчас как в акулью пасть лезть. Да и доводов у меня никаких нет, похуй ему на мои доводы, и я его понимаю, но и себя тоже понимаю.

Виноват, безусловно виноват перед ним, я тогда даже если честно, и не думал о последствиях, как-то не до этого было, а сейчас вот постепенно доходит. Он мог бы даже пожестче вздрюкнуть. Я б вытерпел. Мне достаточно облегчения, что Красивая жива.

Красилов, не дождавшись моего ответа, порывисто выходит из-за моей спины и, не глядя на меня, начинает чеканить каждое слово:

— За самовольное оставление позиции, несанкционированное использование техники и грубое нарушение регламента безопасности… Объявляю тебе строгий выговор с занесением в личное дело. Первый. Второй такими темпами тоже не за горами. Ну а за третий ты уж сам знаешь. По возвращению с марша в наряд пойдешь на кухню на трое суток, почистишь картофан, подумаешь на будущее, и чтоб я твою рожу до конца экспедиции больше не видел!

Тяжело сглатываю вязкую слюну. Выговор с занесением… Херово. Это ж на всю жизнь он там, как крест на внеочередном звании к сроку. Но это все равно считай отделался малой кровью. Очень малой, учитывая, что он мог просто сгноить меня на гауптвахте за срыв дисциплины.

— Не слышу!

— Есть, товарищ капитан, — резко поднимаюсь со стула, чеканя: — строгий выговор и наряд по кухне принял.

Не сказав больше ни слова, Красилов хватает бушлат, накидывает, нахлобучивает шапку и устремляется на выход, но вдруг тормозит и поворачивает голову в мою сторону:

— А если как человек человеку, ты, конечно, молодец, Денис. Но правила есть правила. — Уже спокойно, почти глухим голосом. — И это… На шестерни набился лед, возьми монтировку и отбей его.

Глава 70.

После отповеди капитана кровь бурлит, и от усталости не осталось и следа. Отбить там чет надо? Успею. Ее хочу увидеть…

В ушах все еще звенит, сердце разгоняется за считанные секунды и лупит в грудь так, что в глазах мелькают мушки. Но меня это не останавливает.

Выхожу из палатки, и лицо тут же обжигает ветер с ледяной крошкой по лицу. Ориентируясь на болтающийся фонарь, иду к той палатке, куда сепарировали от меня Красивую.

В солнечном сплетении немеет от нетерпения увидеть Женю и убедиться, что с ней все хорошо. Потому что, если там какой-то пиздец, я не знаю, как буду с этим жить, как и с тем, что все это допустил.

Слишком значимой стала для меня эта девушка. Сегодня, когда мне отключило башку и я рванул за ней диким зверем, понял это предельно ясно. Тугодум, блядь.

За все время я так и не нашел слов, чтобы нормально сказать об этом Красивой. Если бы я только еще знал, что говорить и как…

Выругавшись на себя и всю эту ебанутую ситуацию, распахиваю полог палатки и отрезаю себя от разгневанной погоды.

Тяжело сглатываю и провожу ладонью по онемевшему лицу. Жесть какая…

Внутри душно, буржуйка потрескивает, тяжело пахнет медикаментами и чем-то маслянистым.

Проморгавшись, фокусирую взгляд на фельдшере, которая хлопочет над капельницей рядом с раскладушкой и закутанной на ней в несколько слоев казенных одеял Женей. Наружу торчат только ее выбившиеся кудри.

Хрупкая. Уязвимая. Хочется все переиграть, не допустить всего этого. Вовремя оказаться рядом. Вовремя открыть рот и сказать то, что должен уже давно. Да хотя бы нормально объясниться, чтоб меня, тогда она бы не навострила свою задницу в этот гребаный марш-бросок…

В воздухе такая тяжелая атмосфера, что следующий вдох причиняет физическую боль.

Услышав мои шаги, женщина оборачивается, встречаясь со мной уставшим взглядом.

— О, очухался герой, — говорит она без осуждения.

— Очухался, — хриплю я, застывая на входе.

— Ну проходи, чего встал-то.

Она отходит от Красивой, кивая мне на стул рядом.

Немного мешкаю, прежде чем сдвинуться с места, грузно опуститься на стул и облокотиться на колени.

Взгляд болезненно цепляется за обмороженные щеки, красный нос, лоб, потрескавшиеся в кровь губы, которые все еще бледно-синие.

Твою мать…

Трясущейся рукой стягиваю с головы шапку, тело еще будто не мое. Не слушается. Тормозит. Все через силу. Но, видя безжизненную оболочку Жени, вот вообще похер на все.

Пока, отбитый на голову страхом, гонял по вечным снегам сквозь метель, я думал только о том, чтобы найти ее. А там все будет. И слова нужные. И облегчение в груди. И дышать смогу. Но чет как-то нихера. Ни облегчения, ни нормально вздохнуть, и молчу как немой дебил.

Растираю лицо, вымученно втягивая носом воздух, выдыхаю, чувствуя, как дергается кадык. Тяжело видеть ее такой беспомощной. Словно не живой. Как тряпичная кукла.

Сцепив челюсти, поворачиваю голову в сторону женщины, копошащейся у стола с медицинскими приблудами.