И мои виды прямо сейчас дают мне под дых, когда я вижу движ у вездехода. А точнее буквально спотыкаюсь, проходя мимо, потому что выцепляю красный нос Красивой и длинный, явно нуждающийся в укорочении — Студенцова, который держит ее за талию.

Просто пиздец. Меня будто фура ослепляет.

Еще немного, и в десна долбиться начнут. Или че это вообще?

Я пытаюсь тормознуть свой закипающий чердак, но меня прям выкидывает, как на резком повороте, и я лечу черт знает куда вместе со своей адекватностью.

Я проигрывал нашу встречу, но ни в одной из них у меня не искрило от ревности, как в перегревшемся электрощитке.

В жалкие секунды вся моя решительность упасть в ноги Красивой на поклон просыпается сквозь пальцы. Слишком много ног, одни из которых принадлежат гребаному Студенцову. И стоят они слишком близко к тем, что обычно закинуты на мои плечи. А-а-а-а… Какого хрена? А она? Какого черта она не отталкивает его? Их дыхание уже вовсю трахается, превращаясь в пар. А мой пар закипает и гудит в ушах.

Тормози, Ярцев! Не пори горячку! Ты первый косяк, она, может, назло…

И че?!

И сейчас я, кипящий от раздрая эмоций, уже проигрываю в голове, как выламываю руку администратору госпиталя и все вообще летит в конкретный пиздец.

Но хочется очень. Хотя бы всечь. И я одергиваю себя в последний момент.

Нет, я мог бы всечь, если бы Красивая дала понять, что ей это неприятно, но она не отталкивает и дает ему зеленый свет. К нему какие вопросы? Но все равно ему хочется всечь. Стискиваю руки в кулаки, чувствую, как натягивается кожа перчаток до хруста. Всего разок, один щелчок…

Ветер бьет в лицо, только этого недостаточно, чтобы остыть. Стиснув зубы, прикрываю глаза и подставляю лицо острому снегу. Отхлыстать бы себя. Чтоб мозги на место встали. Вдох. Выдох. И вся моя медитация рушится, когда сквозь гул ветра я слышу:

— Внимательно слушай инструктаж. Не геройствуй. И не уходи от лагеря. Север не прощает ошибок.

Ну надо же, какой заботливый. Не, с этим Лукасом над чето делать. А то на нашем бездорожье с Красивой он больно гладкий.

Длинный вздох.

Давлюсь горьким смешком и направляю на парочку испепеляющий взгляд.

А Красивая лучше? Вон как улыбается. Сама невинность.

«Моя это улыбка, зараза, не смей ей раскидываться», — бурлит внутри. Еще немного, и выпущу это все пламенем дракона.

— Мне пора…

— Студенцову тоже, — все же вырывается из меня ледяной яростью.

Красивая тут же дергается, отсраняясь от лица Студенцова. А сразу, блядь, нельзя было?! Она оборачивается, встречаясь со мной испуганным взглядом. Но испуганный он только первые секунды, а потом его наполняет более тяжелая эмоция, от которой меня начинает подкидывать. Не рада, вижу. Ниче. Потерпишь.

— Рядовой Красивая, не задерживайте водителя. Ваш состав замыкает колонну, — выдавливаю сквозь зубы и ухожу к чертовой матери от греха подальше.

Выдыхаю, но в груди все равно кипяток. На ходу стучу себя кулаком в грудь. Бешеный, пиздец.

Зато не замерзнешь, Ярцев.

Считай, что любовь греет.

Тяжелая какая-то любовь у меня.

Глава 61.

— Нам предстоит тысяча километров туда и столько же обратно, за день около полтысячи, затем разбиваем лагерь, отдыхаем и, невзирая на низкую температуру и высокие сугробы, продолжаем путь, — перекрикивая ветер, информирует снегоходчиков инструктор, нахлобучивая на себя меховую ушанку. — Еще раз повторюсь. Будет жестко, местами очень жестко. Не думайте, что мы едем в поход, это вам не просто где-то разбить палатки и заночевать. Можете считать себя участниками северной экспедиции, где вы — конец пищевой цепочки. И, — Гамбитов хлопает по сиденью своего снегохода, — сильно не увлекаться, гонка по снежным барханам тот еще экстрим. Соблюдайте дистанцию, не отбивайтесь и не нарушайте строй колонны. — Он усаживается за руль снегохода, стоящего во главе колонны: — Заводимся! Поехали!

Спрятав лицо под балаклавой, трогаюсь вторым, за мной еще двадцать вооруженных солдат, два десятка снегоходов и два вездехода.

В здешних условиях в одиночку никакие машины в дорогу не выходят. Если один вездеход застрянет, второй с помощью лебедки вытащит его по снегу, а он полностью груженый, с прицепом и, возможно, одной неуемной красивой задницей на борту.

Только учитывая, что я видел проложенный маршрут и знаю, что большая часть пройдет по руслу реки, мне становится хуево, что вместо снега машина может провалиться под лед.

И даже факт, что колесный вездеход легче гусеничного поезда и не пойдет прямиком ко дну, не спасает от нервяка, потому что и выехать он самостоятельно не сможет. Короче, пиздец. Вроде и мчу на снегоходе, но мысленно вообще не здесь, а в замыкающем колонну вездеходе, который я не увижу сейчас, даже если обернусь.

И с каждым метром я чувствую, как невозможность контролировать ситуацию просачивается под разгоряченную кожу, вгрызается в кости острыми зубами и не отпускает, грозя разрушить мою адекватность к чертовой матери. Хотя о чем я… она разрушена еще с момента лобызаний Красивой с гребаным Студенцовым.

Жму ручку газа сильнее и торможу себя в самый последний момент. Лихачить с нартами, нагруженными полными бензобаками, весьма опрометчиво. Какого-то черта мне такие вещи очевидны, а вот Красивой, поджигающей спичку у меня под носом, — нет, а ведь я не просто бензобак, я целая тонна сто второго, и завожусь я тоже вполоборота даже в минус пятьдесят.

Какой бы наивной ни казалась Женя, внутри нее живет самый настоящий суккуб, и время от времени она отлично дает об этом знать. И что-то мне подсказывает, что впереди меня ждет самое настоящее суккубище. Так что тундра, торосы и сугробы — это последнее, что меня пугает.

Первые километры мы проходим легко, проезжая по накатанному зимнику, и спускаемся на лед реки, по которому и пройдет большая часть нашего маршрута.

Все мы двигаемся одной колонной. В начале нам еще попадаются люди, даже населенные пункты, но слишком быстро они сменяются редкими старыми охотничьими заимками, которые спустя пару километров тоже исчезают из вида.

Ветер начинает усиливаться, а мы приближаемся к более сложному участку марша, правда, ни один из снегоходчиков этой сложности не чувствует, хотя у каждого второго прицеплены нарты с запасами топлива, продовольствия и снаряжения. Но постепенно мы сбавляем скорость и останавливаемся.

И делаем так довольно часто по причине того, что нужно бурить лунки во льду. А я делаю все возможное, чтобы не пробурить дыру в одной мелькающей на горизонте коротышки, которой не сидится в тепле.

— Какая толщина, рядовой? — кричит Гамбитов на очередном стопе.

— Более полутора метров!

Гамбитов кивает мне, валяясь в сугробе на боку.

— Ну, что скажешь, товарищ лейтенант? Лед вещь коварная.

Поднимаю очки от снегохода на лоб, вспоминая теорию и последний инструктаж.

— Возобновляем строй. Толщина позволяет двигаться дальше.

— Слышали? — опять выкрикивает он, поднимаясь на ноги и отдавая команду всей колонне. — По коням и в путь!

И мы продолжаем. А я могу думать только о том, когда и будет ли вообще возможность прикоснуться к ней.

Не имеет значения, вижу я ее или нет, эта потребность нарастает с каждым пройденным километром. Мне даже не нужно стараться держаться от нее подальше, в этом походе все заточено против нас, но от этого моя решимость только сильнее укореняется под кожей назойливым зудящим огнем. Это довольно настойчивое раздражающее чувство.

Ровный настил льда сменяется снежными подъемами, и мои мысли охлаждает ледяная крошка тревоги: по такому мягкому снегу спокойно пройдет человек и снегоход, но для колесного вездехода с груженым прицепом это настоящее препятствие.

И судя по тому, что мы опять снижаем скорость, мои опасения верны. Твою мать. Еще никогда мысли о Красивой не ощущались настолько тяжелыми, и я едва могу вынести их, в отличие от моего снегохода, в легкую тянущего за собой набитые сани топлива.