— Уже нормально. Вовремя ее нашли и доставили в госпиталь. Угрозу сняли, крепкий малец оказался, — отрезает он холодно, считывая мои реакции, а я вообще себя не чувствую, будто онемел весь. — А вот теперь, раз тебе больше нечего сказать, слушай меня внимательно, лейтенант. Повторять дважды я не стану. Эта девочка все, что у меня есть. И за нее я порву.

«Да я сам за нее кого хочешь порву!» — клокочет внутри, но папаша опережает.

— Если ты сомневаешься, подсел на очко и не готов — не суйся. Я даю тебе вольную. Женьке трепать нервы не дам. Не геройствуй, не обещай, не морочь ей голову. Не готов к ответственности — свали в туман. Мы сами поднимем, воспитаем и без сопливых. — Тычет пальцем в стол. — Как разрешат транспортировку, Женю я забираю в Москву. Хватит с нее вашей полярной романтики. В таком состоянии здесь ей не место.

Выпалив все на одном выдохе, опрокидывает в себя налитую стопку, а у меня внутри будто чеку выдергивают, от переполняющих эмоций разрывает всего, и я хочу вывалить их на этого старого маразматика, но меня обрывает с силой опущенная на стол стопка.

Отец Красивой медленно встает, вытаскивает из кармана пуховика купюру и бросает на стол, схлестываясь со мной взглядом.

— Посиди и подумай, Ярцев. Готов ли ты надеть трусы большого мальчика. Только головой думай. А не как обычно. Даже не пытайся приближаться к госпиталю, пока не решишь для себя, чего ты хочешь. Ей мозги пудрить я не позволю. Так и знай.

И уходит тяжелой поступью, хлопая дверью и впуская клубы морозного пара.

А я остаюсь сидеть за липким столом в полном ступоре. Это что вообще было? В голове просто треш. В основном даже от словесного поноса папаши.

Стягиваю шапку и ерошу волосы, скашивая взгляд на недопитый графин водки. Оставил, чтобы проверить? Да нахер мне это пойло не надо. Я и без алкоголя сейчас будто лыка не вяжу, какой-то моральный передоз от недотестя. Как я такой? Куда?

Наряд этот еще, будь он неладен, там вообще-то в ста метрах отсюда лежит моя Красивая. Беременная… Ох-ре-не-ть! Я че серьезно батей стану?

Глава 74.

Горлу лучше. Бинты с мазями сняли, и я наконец-то могу нормально чувствовать свои конечности: от пузырей остались только следы, кожа розовеет и болезненность прошла, — но домой пока не отпускают. Да и слабость еще чувствуется. Хотя передвигаться потихоньку я уже могу без помощи.

Адские походы в туалет позади. Но жаловаться мне грех. За мной теперь уход, как за вип-персоной или народным достоянием. Еще неделю, говорят, минимум подержат тут. Не дай бог занесу инфекцию в своей общаге, потому что на коже есть еще не до конца зажившие участки.

К тому же подкармливают меня тут все вкусняшками и витаминчиками. С конфиденциальностью проблема. Отчасти спасибо папочке. Ой, о нем даже думать не хочу! Убьет он… Себя бы лучше головой о стенку побил!

Но, судя по тому, что Ярцев никак не дает о себе знать, я не сомневаюсь, что отец добрался до него. И лучше бы он убил его, потому что, если этот гад подожмет свой волчий хвост… Я уйду в женский монастырь.

Впрочем, спокойнее об этом вообще не думать и существовать в каком-то новом для меня вакууме. Хотя и там тоже далеко до спокойствия. У меня же приключения через день липнут к заднице, а тут беременность! А это уже не приключение, это что-то на масштабном, и, пока я еще принимаю свою новую реальность, «масштабно» — не в положительном ключе. Масштабно страшно.

Это как отрезвляющий шлепок в череде непрерывного, увлекательного аттракциона моей жизни. Как стоп-кран… и он так резко рубанул, что я теперь, сорвавшись с рельсов, лечу черт знает куда.

Волчок, ты же поймаешь?

Возможно, я бы и могла на это рассчитывать, если бы не было у нас все так сложно. Вроде и ругать его должна за то, что нет у нас никакой конкретики, и за то, что не может он успокоить мои страхи, но теперь, после того как спас, рискуя собой и своей карьерой… Рассказали мне о последствиях. И не ругается теперь как-то совсем.

Я вообще-то поблагодарить его хочу, а в свете новых событий первой боюсь. Можно было бы попытаться позвонить или написать хотя бы сообщение, но где мой телефон, черт его знает. И я плаваю в этом тяжелом состоянии неизвестности.

Да даже если бы и был телефон, все равно не смогла бы. А если Ярцев отреагирует не так, как надо? Хотя, как надо, я, если честно, еще сама не понимаю. Аборт? Почему-то нет этого слова сейчас в моей системе координат. Пусть и страшно, но нет. Тем более я знаю последствия для женского организма. Для кого-то и один аборт становится потом проклятием на всю жизнь. А я не хочу играть в рулетку. И, если Ярцев произнесет это слово, скорее всего оно будет последним, что убьет его в моих глазах как мужчину.

Сердце колотится как заведенный моторчик. Внутри что-то тревожное и невнятное. Я нервничаю, сама не замечая, то встаю, то ложусь, хватаю в руки одно, другое…

В итоге опять у окна. Смотрю на темные улицы, изредка освещенные фонарями, прижимаюсь лбом к прохладному стеклу и даже вижу часть. Где-то там Волчок. И снова я проваливаюсь в трясину беспокойных мыслей.

Отец ведь сказал ему… Тогда почему он бездействует? Струсил? От этой мысли в горле неприятно сводит, и я накрываю его ладонью. Злюсь ли я? Если честно, в данной ситуации только на отца. По крайней мере, пока что только на него. Потому что влез туда, куда не имел права, и тогда, когда я не могла даже хоть немного отстоять себя.

Да и вообще, как бы там ни было, не он должен был сообщить Ярцеву! А зная, как отец к нему относится, страшно представить, что он ему сказал. Ярцев даже ключи свои не ищет. В части ночует? Настолько не хочет видеть?

Стук в дверь вырывает меня из мыслей, и я оборачиваюсь одновременно с чеканным:

— Разрешите?

Но вопрос, видимо, риторический. Незнакомый мне молодой солдат уже стоит в палате, улыбается, бубнит что-то там «здрав… желаю», отдает честь, будто перед ним командир какой-то. А я в непонятках вообще.

А он не торопится. Стоит, лыбится. Чего пришел-то?

Неловко улыбаюсь ему в ответ. Кутаюсь в шаль, которую мне мам Альбина подарила. В больничной сорочке не совсем комфортно перед незнакомым мужчиной.

— Вы что-то хотели? — вежливо все же решаю уточнить.

Он оживает, слишком быстро заполняя пространство своими движениями. Подходит суматошно как-то. Достает из кармана…

— Это вам.

Смотрю на протянутый мне телефон.

Простой. Кнопочный.

Озадаченно верчу его в руках, потом поднимаю взгляд на солдата.

— Он позвонит вам.

Поднимаю вопросительно брови.

— А… кто — он?

— Ну, это самое. Ярцев. Кто ж еще.

Действительно.

— Разрешите откланяться.

Киваю немного растерянно.

— Аха…

Солдат отдает честь, делает шаг назад, резкий разворот и почти выходит, но тут же чертыхается и дает заднюю.

— Чуть не забыл. Это тоже вам.

Опять подходит и вытаскивает из-за пазухи… ананас. Очень осторожно беру его в руки к телефону и держу, как гранату, бормоча спасибо, но солдат уже выходит, оставляя меня одну в полнейшем замешательстве.

Я так понимаю, это тоже от Ярцева? Креативно. Еще никогда ананас не был для меня таким волнительным. В каком-то смысле наши отношения даже похожи на этот фрукт. Непробиваемые! Пока пробьешься до сладкой мякоти, все пальцы пообдираешь. А переешь — и обсыпать может. Ну, или забеременеешь.

Ой все, я сама уже, как переспелый ананас, со своей кашей в голове. Ставлю его на тумбочку, кладу рядом телефон и ложусь, улыбаясь и качая головой. Ну приятно же. И все мое холодное волнение смывает чем-то горячим, тоже волнительным, но уже в хорошем смысле. Потому что хочется рассмеяться.

Телефон дилинькает. Дотягиваюсь, беру и вижу на экране сообщение.

«Красивая, все у нас будет хорошо. Никого не слушай и жди меня».

Перечитываю раз десять и останавливаюсь, когда щеки болеть начинают. Ну не сложно ведь! Переворачиваюсь набок и опять перечитываю, повторяя шепотом: