— Ярцев, побереги мои нервы. Я еще от твоего геройства не отошел. Иди с богом отработай свои наряды и сгинь в увал на пару-тройку дней. Дай продохнуть хоть чуть-чуть от твоих закидонов. Давай, кругом, три наряда вперед.
— Есть три наряда, товарищ капитан, — чеканю я, но вместо разворота делаю шаг вперед и пробую еще раз. — Товарищ капитан, только разрешите сначала до госпиталя метнуться. Десять минут. Увижу ее и сразу на кухню, хоть до утра картошку буду чистить. Слово офицера.
Красилов тяжело вздыхает и трет переносицу. Молчит. Будто борется с человечностью, которая мелькает у него во взгляде.
— Ярцев, ты мне тут давай без этого самого… От твоих романсов уже хуево, чесслово.
— Товарищ капитан…
Он резко взмахивает рукой.
— Ой, иди ради бога. Десять минут у тебя, Ярцев. Опаздаешь хоть на секунду, оставлю от тебя только погоны. И без фокусов мне, иначе наряд по кухне покажется раем.
Бля, ну человечище же!
— Спасибо, товарищ капитан.
— Бегом, марш!
Отдаю честь с рвущейся наружу дебильной улыбкой и вылетаю из кабинета Красилова, пока он мне за мою физиономию не впаял еще пару нарядов.
Даже шапку забываю надеть, только когда мороз схватывает уши, достаю из кармана и нахлобучиваю. До госпиталя несусь как ненормальный, даже не чувствую забитых мышц, времени в обрез, а хочется с ней хотя б пару минут… да много чего хочется. Но сначала надо в рабстве отслужить.
Вижу низкое крыльцо под желтым фонарем. Влетаю на первую ступеньку, еще одну, а потом дверь распахивается, и я едва не валюсь вниз, воткнувшись в выросшую из ниоткуда массивную фигуру.
Оступаюсь, поднимаю взгляд и оступаюсь еще раз.
Потому что сверху меня расчленяет тяжелым взглядом двухметровая махина с плечами шириной в дверной проем. Я сначала не понимаю, почему ноги вдруг вросли в наст снега и я не могу ни шагу сделать.
На радостях, да и после долгой дороги не сразу соображаю, что мужик без шапки на морозе и с ходячими желваками на сжатых челюстях — это отец Красивой.
У нас с ним любовь с первого взгляда не случилась, а со второго, кажется, он хочет и вовсе меня закопать.
— Куда-то спешишь, лейтенант? — глухо роняет он, не собираясь уступать мне проход. Да пиздец…
Я ведь даже не помню, как его величать.
Шмыгнув носом, как истинный камикадзе, поднимаюсь на ступень.
— Разрешите пройти. У меня десять минут до наряда.
Пытаюсь обогнуть этот недружелюбный шкаф и делаю шаг в сторону — мне проблемы не нужны, уж точно не сейчас, — но дорогу мне, естественно, перекрывают.
Я относил себя подальше от проблем, но подальше относило меня обратно.
— Подождет твой наряд. Может, он тебе и не понадобится вовсе. — Он кивком указывает направление и спускается на меня с чистой, давящей мощью в голосе: — Пошли.
Ну охереть можно.
Смотрит вот этим своим взглядом, привыкшим ломать человеческую волю, но меня он будто хочет сломать в прямом смысле.
Воткнуться с ним сейчас ну никак нельзя. А хочется. Потому что подбешивает.
— Вынужден вам отказать. У меня задача поставлена: до госпиталя и обратно в часть. Задерживаться не имею права.
И всечь тебе тоже! Мудила старый!
Нервно дергаю челюстью, вытираю рукавом лицо, будто в жар бросило. Ну, адреналинчик-то точно въебал мне под дых.
Отец Красивой оскаливается, дергая распахнутые полы пуховика, а заодно демонстрируя вздутые вены на кулаках. Мне кажется, мои сейчас так сжаты, что я тоже раздуваюсь, как Халк.
Во-первых, я понимаю, что до Красивой уже вряд ли успею. Во-вторых, лоханусь перед капитаном. А в-третьих…
— Не рекомендую меня сейчас испытывать на прочность, Ярцев. Или ты сейчас молча идешь за мной, — нависает он своей внушительной фигурой, — или я дойду до твоего начальства и к вечеру ты поедешь служить к белым медведям на льдину.
Да че всем от меня надо-то?
Неадекватный папаша кивает мне вперед.
— Шагом марш. Поверь, парень, это в твоих же интересах.
Да твою мать! Отъебитесь вы от меня!
Сплюнув в снег, зло шагаю за отцом Красивой. Последняя фраза пиздец какая интригующая!
И конечно же… ХА-ХА! У меня реально сейчас случится истерический припадок смеха, потому что он приводит меня в рюмочную. Ту, блядь, самую!
Помещение маленькое, душное. И сегодня пустое. Но все равно накурено и воняет жареным луком. На обшарпанной стойке небольшой телек с музыкальной программой, туда же подходит Красивый. Меня передергивает от того, как это прозвучало в моей голове. Нет, лучше «отец Красивой». Он берет у буфетчицы графин с водкой. Прям дежавю!
Напомните, почему я не могу послать его нахуй?
С раздосадованным вздохом иду за деспотом, который садится за крайний столик и, поставив графин со стопками, кивает мне на стул напротив.
Стягиваю шапку и сажусь, скрепя зубы. Молча наблюдаю, как он двигает одну стопку мне, другую себе. Ну да, ну да, это мы проходили, плавали, знаем.
Хер куплюсь в этот раз. Да и нельзя мне.
Смотрю на часы, и слово мое офицерское показывает мне средний палец. Заебись!
Отец Красивой подрагивающей рукой наливает мне стопку.
— Мне нельзя, — зло выдавливаю из себя. — Наряд впереди.
Да и не лох я, дядя, чтобы второй раз в твою ловушку!
Он прищуривается, мстительно так. Облом, да?
И мы ведем невербальную борьбу, одними только взглядами посылая друг друга на куй.
Хмыкает. Закрывает графин и забирает налитую стопку себе.
Сам себе кивает, лицо все красное и не от мороза ни хрена, вон как вена на виске пульсирует. Да че за херня-то?!
Он опять сверлит меня молчаливым взглядом, потом на стопку его опускает, и тут до меня доходит. Что-то случилось с Женей… И от этого предположения внутри все болезненно сжимается, аж дыхание спирает в горле.
Одним хлопком папаша опрокидывает водку в горло, как родниковую водицу, с глухим хлопком ставит стопку на стол и упирается в меня тяжелым, неморгающим взглядом.
Проходит минута, а меня уже коротит всего изнутри. Издевается этот кусок гранита или че?
Наливает еще стопку и сразу хлопает ее, продолжая сверлить меня взглядом, а у самого на щеках желваки пульсируют.
— Может уже хватит? — не выдерживаю и, облокотившись на стол, сжимаю под ним кулаки. — Че за цирк? — срывает меня. — С Женей что-то случилось?
— Сядь на место и закрой рот, истеричка, — жестко осаживает он, а потом с издевкой: — Что-то случилось… Тьфу! — Хлопает ладонью по стулу, аж стопки дребезжат. — Жива она! Двое суток ждал, блядь, пока родную дочь откачают. Сегодня пришла в себя, не твоими, правда, молитвами.
Сука…
Выдыхаю сквозь зубы и откидываюсь на спинку стула, вцепляясь руками в стол. На его подъеб мне похер. А вот то, что Женя все два дня пролежала в коматозе, сдавливает сердце в игольчатой рукавице. Прям до острой боли. Даже факт, что она уже пришла в себя, не приносит облегчения. Лучше бы я снес его с этого крыльца и увидел ее.
Он наливает себе еще, медленно ставит графин и смотрит на стопку, прежде чем опрокинуть ее в себя. И, когда снова поднимает на меня потемневшие глаза, я не вывожу.
Вскакиваю на ноги, намереваясь рвануть в госпиталь и потом уже опиздюливаться в часть, но меня как кувалдой по голове останавливает жесткое:
— Она беременна. — Пауза. — От тебя.
Не вопрос. Констатация факта.
А дальше я ничего не слышу, в ушах гул. Меня будто засасывает в вакуум, и я безвольно падаю обратно на скрипучий стул.
Смотрю перед собой невидящим взглядом. Тупо моргаю. Пытаюсь сложить дважды два, но сейчас из меня хуевый математик. Да и переговорщик тоже.
И вроде бы открываю рот, а нихера. И я рад, что взял паузу и проглотил самое нелепое. Где? Как? В смысле? В коромысле, блядь!
— Че молчишь, Ярцев? Контузило?
Тяжело сглатываю. Папаша наливает себе еще, но не пьет. Смотрит в стопку, потом снова на меня.
— Как она? — Голос сел и я прочищаю горло. — В смысле… я имею в виду… после…
