Не выдыхается, и в груди все вязко закручивается узлом. Потому что мне страшно.

И в голове, как назло, ни одного хорошего исхода. Сплошная антиутопия. Дичь просто. Не могу думать ни о чем другом. Я завис в пиздеце, происходящем со мной. Но именно сейчас на все плевать, все решаемо, и я все решу, вот только когда дело касается того, на что ты не в силах повлиять, это ломает тебя иначе. Выворачивает. Душит.

К матери так и не пускают. Завтра.

Еду домой. В частный сектор на окраине пригорода.

Из такси выхожу за пару поворотов до своего адреса, хочу пройтись. Подышать. Поздно уже, но фонари хоть работают, и я обхожу грязь и лужи. Соседская собака встречает лаем, бестолочь, не узнала.

Подхожу к невысокому забору, через который высовывается морда овчаро-лайки, и, когда я подаю свист, узнает. Старый дурень начинает елозить, скулить, стричь ушами.

— Бурый, ты че народ будишь. — Треплю его за ухо, он кайфует, язык на боку. — Тише будь.

Погладив по макушке, ухожу, оставляя за собой звон цепи и тоскливый скулеж.

Захожу в свою калитку. Топот по плитке разлетается эхом по небольшому двору. Дома свет приглушен. Не успеваю постучаться, как отец открывает и его хмурый взгляд хладнокровно застывает на мне. Я даже теряюсь с ходу, а в следующую секунду он молча уходит, оставляя дверь открытой. Заебись.

Может, мне лучше в отель?

Но, сцепив зубы, я захожу в дом. Снимаю ботинки. Половицы скрипят под ногами, в нос проникает запах из детства — аромат смолы, который появлялся всегда, когда отец что-то мастерил.

Сейчас, видимо, тоже, потому что он закрывается в своей мастерской, а я стою как идиот на пороге.

Вроде и дома, а вроде и нет, как чужой. Просто похожий пацан из фоторамок, которыми мать увешала всю гостиную.

Странное чувство. Бред! Из-за кого?! Из-за Алены? Да. И я ничего не могу с этим поделать. Она, как паразит, пробралась в мою семью и выжила меня из нее. Именно такие ощущения. Сначала она сломала меня. А потом сломала все между мной и родителями.

Падаю в кресло, откидываясь затылком на подголовник, и со стоном прикрываю глаза.

Она знает, Ярцев, что ты здесь. Думаешь, упустит такую возможность?

Нет. Не думаю.

Но я контактировать с ней никак не хочу. Поэтому завтра навещу мать и обратно.

Открываю глаза и слепо смотрю перед собой. Нихрена не вижу. Устал.

Опять прикрываю глаза. Тело тяжелеет, руки, ноги, голова, все ватное, и я проваливаюсь в темноту, прямо в одежде. Не знаю насколько, но тихий хлопок двери и покашливание отца вырывают меня из сна.

Медленно моргаю, пялясь в знакомую люстру, и не сразу соображаю, что я дома, а когда соображаю, пытаюсь вспомнить почему.

Состояние такое, что ничего не понимаешь, даже собственное тело. Из-за неудобного положения сон не принес ни капли облегчения. Голова гудит так же, шея затекла, и я разминаю ее ладонью. Душно…

Поднимаюсь, сбрасываю пуховик, замечая неспешно проходящего в кухню отца. Постарел… И дело не в прибавившейся седине.

Мы не виделись с ним полгода, но у меня четкое ощущение, что он такой прибитый к земле именно сейчас… из-за матери.

Иду следом. Останавливаюсь в арке, подпирая плечом проем и наблюдая, как отец размеренно заваривает кофе. Его любимый, растворимый. А я любил этот запах. Он был у нас дома нечасто, потому что матери кофеин нельзя, а отец служил главнокомандующим и большую часть времени проводил на стратегически важных направлениях. По этой же причине наши отношения довольно суховаты, но он в целом такой: суровый, немногословный и в какие-то моменты даже холодный.

Как сейчас, например. И это значит, я где-то накосячил.

Но разговоры у нас с ним складываются еще хуже, чем с Красивой.

— Привет, бать, — все же решаю первым начать.

Реакции ноль, его мозолистые узловатые пальцы продолжают делать работу, помешивая ложкой кофе. На меня не смотрит. Смотрит в стену перед собой, задумчиво так. И я все же вижу, как он едва заметно кивает, нахмурив брови.

Бросив ложку в раковину, шуршит тапками к столу, садится у окна и задумчиво откидывается на спинку стула, обняв кружку грубоватыми ладонями.

На меня еще не смотрит.

Блядь. Че так сложно-то?!

— В холодильнике борщ. Наложи. Поешь. Я не съем, испортится. Мать расстроится.

Тяжело сглатываю и через силу прохожу, достаю тарелку, кастрюлю из холодильника и накладываю. Грею в микре и сажусь напротив отца.

Он смотрит в окно, постукивая подрагивающим пальцем по краю кружки, а мне кусок в глотку не лезет. Там будто разрастается ком, даже воздух застревает и в груди некомфортно печет.

— Мне не рады? — пересиливаю себя.

— Херню не неси, — басит он глухо и наконец переводит взгляд из-под насупленных бровей на меня.

— Мы не виделись полгода. Ты даже не соизволил поздороваться со мной.

— А ты много чего соизволил?!

Прищуривается одним глазом.

— Если есть что предъявить, я слушаю.

— Слушает он, — сварливо. — Тебя мать сколько просила разобраться со своими отношениями?

А, ну ясно.

— Со своими отношениями я разобрался.

— И как же? Сбросил на нас девку и укатил покорять столичные юбки?!

Сдавливаю челюсти, проглатывая укол отца. Ну а что мне ему предъявить?! Что я влюбился в эпицентр психологических отклонений и в какой-то момент даже сам стал им, пока внутри меня что-то не сломалось и я не захотел все это прекратить к чертовой матери?

Я в принципе всегда против был, чтобы родители вмешивались. И откровений на эти темы у нас никогда не было. Порвал как смог. Алена специфическая девушка, с ней сложно и практически невозможно, но я понял это поздно, к сожалению. И уже по-хорошему закончить было просто нереально. Слишком все далеко зашло.

Но для отца и матери я гад, который беспричинно бросил хорошую девушку. Для окружающих Алена именно такая. Всех чертей и демонов я слепо пропустил, потому что сильно влюбился в нее, добивался, и вроде в начале даже намека не было, что она больная на голову. Но опять же, в тот момент мне было плевать. Я хотел ее. Я ее получил. Но по факту не вывез. С себя ответственности не снимаю.

Отец встает из-за стола. Уходит, гремит из своей мастерской и возвращается уже с прикуренной трубкой, дымит. Мать против этой вони, но сейчас ее нет, а я этот запах тоже люблю с детства. Все это всегда рисует мне образ отца.

Он садится за стол, хмурый, покуривает, сверля меня взглядом, прежде чем бахнуть:

— Алена твоя вскрылась.

Че, блядь?!

Она ж звонила мне?!

— Мать вовремя зашла навестить ее. Откачали. А сама, как видишь, теперь…

Зло дергает ноздрями, качая головой, и отводит взгляд.

— Если мать твоя не очухается, так и знай. Не прощу. — Снова прилипает ко мне разьяренным взглядом. — Это все твоя вина.

И меня колет это, срывая с тормозов.

— С хера ли моя-то?! В чем? В том, что вы продолжали поддерживать то, что я закончил?

Отец лупит кулаком по столу и встает. Его растянутая тельняшка съезжает на одно плечо:

— Значит, херово закончил!

Уходит.

С психом отодвигаю плошку супа, расплескивая наваристый бульон, и откидываюсь на спинку стула. Хватаюсь за голову и сцепляю пальцы на затылке в замок.

Ну почему все так-то, а?!

Глава 55.

С утра я уже в больнице. Дома с батей душно. Атмосфера давит. Лучше здесь. На ночь сниму квартиру, а завтра вылетаю обратно.

А пока что маюсь в зоне ожидания, то сижу, то стою, то нервно хожу от стенки к стенке. Желудок пустой, от кофе уже изжога, и это еще больше расшатывает нервы и делает меня раздражительным.

К матери опять не пускают, медсестры обещают, что скоро подойдет врач и ответит на мои вопросы, но врача нет. Ничего. Сегодня я дождусь. Мне особо спешить некуда, батя смотрит на меня, как на Иуду, а к друзьям ехать не то состояние. Хочется одиночества.

И оно меня сейчас устраивает. Даже в больнице. Хотя это последнее место, где я хотел бы быть. Никогда не любил всю эту атмосферу. Запахи. А сейчас похер. То ли выпотрошен эмоционально, то ли благодаря одной медсестричке больничные стены уже стали обыденностью и успокоили мою неприязнь к лечебным учреждениям. Черт его знает.