— Сама она! — едко передергивает он. — Ты нахрена карьеру свою запорола? Я же тебе место подготовил в хорошо оплачиваемой клинике, поговорил за тебя, ординатуру бы проходила у лучшего специалиста!

— Ага! — истерично смеюсь. — Знаю я этого специалиста, за него и замуж бы отдал! Удачненько, да? Поэтому для меня местечко там грели? Я ж товар, которым можно распоряжаться…

— Отличный специалист, и мужчина надежный, с таким не пропадешь! И семья приличная! Или что ты хочешь? По миру пойти, как вертихвостка? Я же о твоем будущем забочусь! — стучит он кулаком по своей голове с проседью.

— Вот именно! О моем! Моем будущем! Верно подметили, Дмитрий Анатольевич. Это мое будущее. Моя жизнь. Мое тело. — Тычу в себя. — Что хочу, то и делаю!

Отец чертыхается и машет на меня.

— Вот дура…

— Ага. Вся в мать. Помню.

Его аж перекашивает всего. Жилы на шее вздуваются. Ноздри подрагивают, как у быка перед красной тряпкой. Ну, тут переборщила… Только и виноватой мне побыть не дают. Сразу кнут и без пряника.

— Ты за языком следи. Распоясалась, как девка базарная. Это месяц ты пожила на вольных хлебах? И язык уже, хоть йодом полощи! Иди лучше чемодан пакуй. Закончились твои приключения.

Подбородок дрожит от его грубого тона, но я перебарываю жжение в горле и носу, не маленькая, переживу!

— И что, силком потащишь? — обиженно срывается с языка.

— Потащу. И в универ потащу силком обратно. И в Москву. И замуж тоже, чтобы не шлялась где попало. Я приличную девушку растил, а не прошмандовку, шляющуюся по ночам. Можешь даже не выкручиваться, на работе тебя не было. Чью койку согревала?

И эта «прошмандовка» прям по лицу хлещет, в краску бросает и в жар одновременно.

— Ты слышишь себя?! Господи, папа, ты болен! — Я хватаюсь за голову. — Оставь меня в покое! Лучше женщину найди себе! Хотя нет! Она сбежит от тебя, как и все женщины от тебя бегут, даже дочь от тебя сбежала! Потому что жить с тобой невозможно! Задушишь, как и мою…

— Да я тебя…

Меня останавливает отцовская занесенная рука, и я проглатываю все, что не договорила, в ужасе распахнув рот. Ударит? Не верю… Или верю? Но вдруг это перестает иметь значение и ужас становится глубже и сильнее, когда я замечаю в дверях Ярцева, а точнее ярость в его обличии. Его бушлат расстегнут, лицо красное все, плечи и грудь ходуном ходят.

Он переступает порог с осоловелым взглядом, шапку стягивает, сминает в дрожащем кулаке. Шмыгает носом с мороза. И тут папа прослеживает за моим взглядом…

— Слышь, дядь. Тебе с правой или с левой?! — спрашивает чуть запыхавшись.

О-о-о-о, нет, нет, нет… Нет! Ярцев, сгинь!

— Че-е-е-го? — гримасничает отец, и я даже не успеваю ничего понять: меня оглушает хлопок. С правой. Отцу конкретно так прилетает в челюсть, и его голова дергается в сторону, а я бросаюсь на Ярцева, чтобы «правая» не перешла в «левую» или того хуже — в мордобой.

— Ты совсем больной?! — шиплю сквозь зубы, отчаянно комкая свитер на его груди. А он вообще не в понятках моргает и таращится на меня.

— Это я-то?! Этот урод тебя ударить хотел!

Рычу и выталкиваю Ярцева из комнаты.

— Этот урод мой отец, идиот!

Он резко тормозит в дверях и больше не выталкивается, я как стену пытаюсь подвинуть, упираясь плечом в его твердую грудь. Бесполезно…

— Че?! — ошалевше выдыхает.

— Ниче! Иди давай! — Опять толкаю его, но хрен там.

— А это кто такой, доча?! — басит отец, и я, беспомощно захныкав, несколько раз бьюсь лбом о грудь Ярцева.

Да блядь! Можно мне на край земли, где нет ни одного яйценосца?! Достали!

Глава 47. Па-па

Я такой психованный, что готов всю хату разнести, и разнес бы, будь она моя! Поэтому разношу себя изнутри, а мне прям необходимо сейчас выплеснуть все: если я в таком состоянии догоню Красивую, в сугробе и закопаю ее!

А за что ты ее закапывать собрался, Ярцев? Девочка тебе и первое, и второе, и десерт, а ты ниче лучше, чем свалить, предложить не смог.

Не смог!

Потому что я не знаю, как ей объяснить, почему меня переклинило в ду ше. Точнее я знаю, поэтому и не могу, личное, стремно как-то… да и не поймет она, а если и поймет, то сомневаюсь, что ничего между нами не изменится.

Нахер такой бэкграунд, я бы все отдал, чтобы отфильтровать свою память и больше никогда не возвращаться в тот период своей жизни. Я сам себе отвратителен становлюсь, чего говорить о девушке. Не хочу. Но Красивая ведь будет копать, да?

Будет. На разовый секс эта девушка не подходит. У нее есть суперспособность прорастать огнем глубже, и мне не хочется ее вырывать, даже если она спалит меня дотла. Все это требует взаимной отдачи, и я готов давать, только не прошлое, которое она хочет выпотрошить из меня, как чертов мясник.

Но даже понимая, что Красивая будет требовать то, что я не хочу давать, я все равно сорвался за ней, потому что у этой сумасшедшей, видимо, отключен инстинкт самосохранения, раз она в легкую вылетает на безлюдную улицу ночью. Для полного пиздеца не хватало, чтоб она на медведя нарвалась.

Мне уже понарассказывали, что они тут частенько заходят в населенные пункты поживиться чем-нибудь вкусненьким, а Красивая как-раз вкусная, я знаю.

Вылетаю в распахнутом бушлате на улицу, но ее и след простыл, у нее, похоже, страха нет от слова совсем… точно так же, как и хоть какого-нибудь отпугивателя медведей.

Но оказалось, что не медведей нужно отпугивать. А бугая, превосходящего ее в размере и силе и замахивающегося на нее своими лапами. Я даже не хочу представлять, что было бы, достигни эта рука размером с целую голову Красивой своей цели. Но благо мой кулак был быстрее.

А может, и не благо это вовсе, потому что, если бы я знал, что это отец Красивой, повел бы себя более гуманно.

Ну, это я сейчас умничаю в своей голове, а тогда во мне залпами искрили инстинкты, тестостерон и адреналин, на подумать и гуманность не было времени. Но честно? Я бы ебнул этому мудаку и с левой. Даже сейчас, уже зная его статус. Потому что то, как он смотрит на меня, будто я говно под его сапогами, неимоверно бесит. И потребность показать, кто тут альфа, толкает меня на жесткий провокационный ответ:

— Жених я, папа.

Красивая аж шарахается от меня, будто я ее током шибанул, даже дар речи потеряла, пятится назад и беспомощно хлопает ртом.

Папаша ее тож пришибленный стоит, и, кажется, его вот-вот разорвет.

— Же-е-ени-и-и-их?! — Поворачивается к ошалевшей Жене. — И сколько у тебя тут таких женихов пробегает, посикушка треклятая?

Я хватаю этого хамло за плечо и разворачиваю. А дядя крупногабаритный. У меня, видимо, тоже нет инстинкта самосохранения, а сейчас его действительно нет, и левый кулак аж зудит, как хочет быть использован по назначению. Но отец же… надо проявить гуманность.

А он к дочери ее проявил?

Мужик, вскинув насмешливо бровь, переводит взгляд на мою руку на его плече и бросает на меня прямой взгляд.

— Ты часом не камикадзе?

Рывком сбрасывает мою руку. Красивая дергается к нам, но папаша резко тормозит ее, выставив руку. Она испуганно останавливается, мечет между нами умоляющие взгляды, прижимает ладони к груди и комкает водолазку пальцами.

— Я не камикадзе, просто не привык, чтобы в моем обществе с девушек ответа требовали. Есть претензия — предъявляйте. ПА-ПА.

Его передергивает, и верхняя губа брезгливо кривится.

— Ты мне папкать тут прекращай, зятек недоделанный. Найдешь себе для постельных утех другую дурочку, а эту ждет жених в столице.

— Папа!

— Да, доча, — давит на нее и взглядом, и интонацией. — Нормальный жених у тебя есть, который не отпустил бы свою невесту шляться по ночи одной.

И на последних словах снова на меня смотрит. Сука. Пиздит же? Хочется посмотреть на Красивую, в глаза ее, но мне это не требуется. Нет у нее никого. Такое чувствуется, когда присваиваешь девушку себе, а у нас так вышло, что она меня присвоила первее, еще в первую ночь в отеле. А был бы кто, такой связи бы не возникло. Поэтому я злюсь, но не на нее.